Собрание сочинений. Том 4 - Петр Павленко

Коротким ударом он толкает стражника в воду и развязывает руки отца.

— Держите! — закричали кругом.

Молодой практикант облегченно переводит дыхание.

— Ну и дела!

Пользуясь всеобщим смятением, Тохтасын бежит туда, где голосят закрытые чечванами старухи и вдовы.

Перед ними без чувств и вся мокрая, вся в крови, лежит маленькая Лола. Ее только что вытащили из воды.

Под проклятья старух поднимает Тохтасын дочь на руки.

— Дети твои не найдут счастья! — кричат старухи, но, не слушая их, он бежит по затопленным, погибшим полям.

— Уйдем, дети, в другой кишлак, — шепчет он. — Там нас никто не знает. Уйдем туда, где много воды.

— Да, ата, да… — едва бормочет девочка, обнимая отца и прижимаясь к его лицу. А сын идет, держась за халат отца, но глаза его закрыты. Кровавая рана на груди заскорузла.

Тохтасын несет Лолу по глухой степи. Она едва жива.

— Есть места, дети, где воды сколько хочешь, — рассказывает отец. — Мы пойдем туда. Там нам хорошо будет.

— Пусти меня, я сама пойду, я скорей пойду, чем ты, — бредит девочка.

Она делает несколько плавных движений, как в танце, и падает. И видно, что она умирает.

Пустыня. Засыпав могилу Лолы, теряет последние силы и Тохтасын. Он падает на свежий могильный холм и знает, что смерть близка и к нему.

Чувствуя, что он умирает, Тохтасын говорит Осману:

— Сынок! Ничто не создано одно. Песок из песчинок, вода из капель, жизнь из людей. Я умираю. Ты — капля — вернись к своему потоку… Вернись, сынок. Если сможешь, дай людям воду. Верь воде — она счастье. Береги воду — она сила. Люби ее — и тогда ты будешь впереди всех.

Не смея прикоснуться к умирающему, страшась и жалея его, Осман ползком подбирается к руке отца и, слегка коснувшись ее щекой, уходит прочь, закусив губы.

С тех пор прошло лет сорок. И снова мы видим кишлак Хусай, задавленный песками, кишлак Тохтасына. Приготовившись уходить, жители собирают пожитки, вьючат ослов.

— Ризаев нашу воду украл… Опять нашу воду украли… — шушукаются женщины и бьют себя худыми кулаками в изможденные, высохшие груди.

Ишан говорит женщинам:

— Уходить надо. Туда, где воды много. У тех, у кого ее много, силой взять. Разве сейчас не все общее? Значит, придти и отобрать силой. Так справедливо будет. Вон в колхозе Маркса сколько воды, «Калинина», «Молотова» — хлопок утроили, у «Буденного» сады стали поливать…

Молодой парень Юсуф осторожно вступает в спор.

— Вода, ты сам знаешь, — говорит он ишану, — принадлежит тому, кто провел ее. Колхоз Молотова сам вел себе воду. Колхоз Буденного — тоже. А у нас нет колхоза, сил нет, потому и воды нет…

— Ты, горсть песку, молчать должен. Берешь слово — а что с ним делить, не знаешь. Теперь все общее стало. Я знаю. Я читал. Коммунизм называется. Возьми силой у брата своего, чем не владеешь сам!

Молодежь, сгруппировавшись вокруг Юсуфа, решительно возражает:

— Надо свой колхоз сделать. Тогда сила будет.

Но большинству, видно, так надоела жизнь без воды, что они ни на что не надеются.

— Наши места проклятые, — говорит женщина Гюльсара. — Давно дело было… Наш человек Тохтасын смешал кровь с водою… С тех пор и идет грех…

— Идите, берите воду у тех, у кого ее много! — уговаривает ишан. — У нас ничего не будет. Какие люди из нашего кишлака ушли — те жизнь благодарят. Османов! — он поднимает палец вверх. — Большой человек, из нашего кишлака бежал… теперь в Ташкенте.

На узкой улочке, у глиняного забора, поет девушка:

Ничто не создано одно.Песок из песчинок, вода из капель,Жизнь из людей.Хочу быть первой каплей, за которойСто тысяч капель, как одна,В поток сбиваются могучий.Я капля? Да. Но первая из прочих.Я капля? Да. Но за собой веду волну…

Ей лет четырнадцать — она стройна, тонка, лицо ее открыто, но паранджа закинута на плечи, паранджа наготове. В бедном халате, с косами, заплетенными во множество ручеечков и красиво лежащими на ее худых детских плечах, она очень хороша.

Навстречу песне выходит юноша с кувшином воды в руках.

— Это очень ты хорошо сложил песню. Мне нравится! — добавляет она.

— Фатьма-джан, ты поешь, как сама Халима.

— Это я для тебя пою, Юсуф, потому так хорошо вышло.

Он осторожно обнимает ее.

— Теперь ты комсомол? — спрашивает Фатьма, и он молча кивает в ответ.

— А комсомол может жениться, на ком хочет?

Он кивает:

— Да!

— Тогда мне тоже надо поступить в комсомол, чтобы потом не сказали, что тебе нельзя на мне жениться. Ты не боишься остаться? — спрашивает она.

— Все наши комсомольцы остаются, — гордо отвечает он.

— И не забудешь меня? Кто знает, где и как будем мы.

— Вода будет — и мать с тобой вернется.

— Пусть будет вода, Юсуф! Только скорей!

— Мы, молодые, создадим свой колхоз, построим новый арык, большой, один для всех.

— Ах, мы тогда с тобой маленький сад сделаем, — мечтает Фатьма.

— И вода будет течь по двору, — говорит Юсуф.

— И она будет петь, потому что мы придержим ее маленьким камнем, — смеется Фатьма.

Открывается калитка, и Гюльсара — мать Фатьмы — на осле выезжает со двора.

Пустынная дорога. Бредут выселенцы. Ишан слезает с чьей-то арбы и сталкивает Гюльсару с осла.

— В коране так и сказано: будь милостив к учителям твоим, и да будет добро тебе.

И садится на ее тощего осла.

Мать и дочь пытаются подталкивать обессилевшее животное.

— Дай-ка ему пить, — приказывает ишан, кивая на кувшин в руках Фатьмы. — Осел — работник. Ему надо первому пить, — повторяет он и слезает наземь.

— Это моей дочери Фатьме подарок, — робко заступается Гюльсара.

— За что ей? За то, что она камень на плечах твоих? Замуж надо продать ее… Ну, я позабочусь. Я знаю, ты вдова, о тебе некому позаботиться.

— Такого закона теперь нет, чтобы продавать замуж, — говорит мать.

— У-у-у! Вода ушла, все законы с собой унесла. Воды нет — и закона нет, — отвечает ишан. И начинает поить осла.

Крохотная железнодорожная станция, забитая беженцами из безводных кишлаков.

Гюльсара с дочерью припадают губами к луже под вагоном-цистерной.

Беженцы сидят унылыми группами, чего-то ждут, бесстрастно и равнодушно продают вещи. Тучный Ахмед Ризаев, председатель колхоза имени Молотова, с дорожным мешком спешит к вокзалу.

— Вот он, беда наша! — говорит ишан. — То хлопок утроит, то сады удвоит. На него одного всей воды мало.

Гнусавый, подслеповатый парень, одетый в грязный, но дорогой халат, сидит на корточках перед ишаном.

— Я тоже был бедный, — говорит он сквозь зубы, — пока не нашел дорогу. Теперь мое счастье при мне, — и, приоткрыв халат, показывает рукоять ножа. Помолчав, продолжает: — Чья это девка там, под вагоном?

— Купи, — коротко отвечает ишан. — Водой заплатишь?

Парень в халате смеется.

— Моя вода всюду. Где арык проведу, — он делает рукой жест, словно колет ножом, — там и урожай собираю

И он лениво вынимает из-под халата мешочек с деньгами.

— Афганские есть, иранские есть, английские есть… Какими хочешь — плачу!

Соблазн велик. Ишан протягивает руку.

Эту сцену издалека, из-под цистерны, видит Гюльсара.

К ней уже подбегают женщины, шепчут, всплескивают руками:

— Ай! Ай! Надо народ позвать! Кричите на помощь!

Гнусавый парень, самодовольно оправляя халат, поднимается и идет к своему коню, привязанному невдалеке.

Гюльсара все поняла.

В одно мгновение оглядывает она станцию и видит подходящий поезд.

— Этот дом на колесах куда идет? — нервно интересуется она у железнодорожника.

Тот машет рукой: далеко, мол.

И в этот момент паровоз свистит в знак отправления. Платформа пустеет.

Отчаянно глотнув воздух, Гюльсара быстро подсаживает дочку в вагон и, сбросив со своих ног туфли без задников, как приличествует делать при входе в дом, сама поднимается вслед за дочерью.

Поезд уже тронулся. Кажется, спасены!

Толстая пожилая женщина неодобрительно говорит Гюльсаре на площадке вагона:

— Что ж ты это, а? На ходу да с девочкой… ну, и народ, ей-богу. Времени тебе мало было.

Дрожащая Гюльсара обнимает дочь, не отвечая.

— Осподи боже!.. — Женщина удивленно глядит в открытую дверь вагона, — гнусавый парень скачет рядом с медленно идущим вагоном. Нагнувшись с седла, он хватает за халат Гюльсару и сдергивает ее к себе с вагонной площадки.

Поезд быстрее. Конь отстает.

— Мама! — кричит и бьется Фатьма. — Люди, помогите!

Она готова спрыгнуть наземь. Женщина крепко держит ее. Обе они глядят назад и видят, как со страстной злобой хлещет гнусавый Гюльсару нагайкой и она корчится на земле, поднимая облако легкой желтой пыли, словно выброшенная из печи головешка.