Сцены из жизни Максима Грека - Мицос Александропулос

— Как я запамятовал, брат, а ведь и пришел-то к тебе ради этого! В Москве сегодня скончался латинянин Николай!

Максим перекрестился.

— Несчастный… Возношу о нем молитвы господу. Сам Николай не раз просил меня поминать его в молитвах ко спасителю, надеялся, что будет милостив к нему господь. Однако опасаюсь, что там, куда он отошел, предстанет он перед суровым судом. Как он умер? Федор говорил мне, будто он тяжело хворал.

— Нет, от той болезни Николай поправился. Смерть наступила внезапно.

Максим снова перекрестился.

— Несчастный… Не потому, что умер и тем самым избавился от мучений. А потому называю его несчастным, что не успел он постичь свои заблуждения. Недостатка в знаниях не было у него, равно как и в даре суждения…

— Как же, — согласился Вассиан. — Помню я, как ревностно нападал на православную веру сей нечестивец. Был он магом, и наказание ему будет жестоким… Ох, чего только не придется ему изведать в страшных муках ада…

Максим погрузился в размышления, по его взгляду Вассиан догадался, что мысли святогорца далеко, и тоже умолк. Некоторое время они молчали, пока наконец Максим не заговорил:

— Несчастный Николай предвещал нам в этом году новый всемирный потоп, а того, что произойдет с ним самим, предугадать не сумел. Так случается часто: в одну сторону смотрим мы, неразумные, ожидая беды, а она между тем нападает на нас с другой стороны… Вот и Николай…

Закончить свою мысль Максим не успел. Он вдруг заметил, как изменился в лице Вассиан: черты его словно удлинились, уши приподнялись, глаза стали вдвое больше.

— Что с тобой, брат? — склонился к нему Максим.

— Тс-с-с-с-с! — испуганно прошептал Вассиан. — Слышу во дворе конский топот!

Максим прислушался. Действительно, со двора доносилось цоканье конских копыт.

— Верно, вернулись из Москвы припоздавшие братья…

Вассиан возбужденно замотал головой:

— Нет! Не монастырские это кони! Там ратники!

Максим снова прислушался.

— Ну, а если ратники, брат, то что тут такого? Ночь застала их в пути, и они попросили убежища…

Спокойствие Максима еще больше взбудоражило, Вассиана. Он резко взмахнул рукой, оборвал его речь:

— Подумай, что ты говоришь! Ночью двери монастыря не откроют никому! — и снова навострил слух.

Со двора долетал сильный шум, Вассиан метался от окна к двери и обратно. «Ратники! Ратники!» — бормотал он, ни на секунду не останавливаясь. Наконец подбежал к двери, приоткрыл ее. Некоторое время постоял, просунув голову в щель. Потом, точно его сдуло ветром, выскользнул из кельи.

Теперь и Максим понял причину его страха. Он тоже испугался, но делал вид, что по-прежнему думает о Вассиане. «Эх, — произнес он с огорчением, — стоит ли предавать нашу душу в безраздельную власть страха? Нет, не следует этого делать… Ибо есть у нас в минуту скорби надежное прибежище и крепкая опора. «Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах, посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Аминь»». Монах совершил крестное знамение, снова сел на скамью, протянул руку за пером. Однако увидел, как затрепетало перо в его дрожавших пальцах. «Не дрожи, не дрожи», — сказал он, как бы обращаясь к перу, и начал сначала чтение сорок пятого псалма.

Он читал медленно. Прежде, чем он закончил, дверь с грохотом отворилась, и появился Вассиан.

Он был еще взволнован, но лицо его светилось улыбкой.

— Брат, брат! — воскликнул он, едва переводя дыхание, и упал на скамью. — Великий я пережил страх, не подобало мне поддаваться ему. Да простит меня господь, прости и ты, Максим…

— Да простит нас всех тот, кому это дано. Успокойся, Вассиан. Так это были не ратники?

— Ратники, — ответил старец. — Гонцы из Кафы. Кони у них в мыле. Хотят, чтоб дали им других, точно здесь постоялый двор… Однако они очень торопятся, видать, важные вести везут великому князю Василию…

Максим помолчал, он видел, что волнение еще не улеглось в душе его товарища.

— Ну и хорошо, брат, — сказал он Вассиану. — У гонцов свои дела, а нам достает своих. Пусть ратники спешат туда, где ждут вестей, а мы продолжим, ежели сие угодно господу, наши ученые и неученые занятия…

Однако к Вассиану еще не вернулось спокойствие и доброе настроение. Он слушал Максима молча, и внимание его было обращено к монастырскому двору. В какой-то момент он прервал речь грека и с облегчением вздохнул:

— Уезжают. Брат, ратники уезжают.

Теперь и Максим услышал, как конский топот быстро удалялся в сторону города.

— Ах, — вдруг воскликнул он и стукнул рукой по столу. — Как это не догадался я передать с ними наказ любомудрому Федору.

Вассиан смотрел на него в крайнем недоумении.

— Ну, конечно, — продолжал Максим. — В уме у меня все уже готово, осталось только записать. Это надпись, которую могли бы начертать друзья Николая на его надгробии…

И, окунув перо в чернильницу, он торопливо написал:

«Кончину мира поспешил ты, Николай, предвозвестить, повинуясь звездам; внезапное же прекращение жизни своей не возмог ты ни предсказать, ни предузнать. Что же может быть безумнее твоего безумия?..»

Он закончил надпись и прочитал ее Вассиану.

Старец выслушал его внимательно и, когда тот закончил, покачал головой:

— Это ты хорошо составил, Максим. Что верно, то верно: с одной стороны ждал беды этот несчастный, а она навалилась с другой… Но разве только Николай впал в подобное заблуждение? Разве мы, брат, не претерпеваем того же, что и он? Сидим у себя в келье, пишем наши книги, посвящаем свой разум познанию и скромному нашему долгу, но там за окном — темная ночь. И что делается во мраке ее, мы не ведаем…

Максим печально улыбнулся.

— Верно, так оно и есть. Увы, судьба человека не отлична от других божьих тварей. Та же, что у птиц или рыб…

В эту минуту в окно долетел стук копыт. Ратники спускались к реке, чтоб выйти на дорогу к Москве. Услышав конский топот, Вассиан снова взволновался. Он еще раз прервал Максима:

— Уезжают, брат, ратники, уезжают!

Максим тоже прислушался. Отряд, вероятно, был уже возле реки.

— Да, — проговорил он, глядя на Вассиана и угадывая, что мысли его скачут сейчас вместе с ратниками князя сквозь темную зимнюю ночь…

III. Вести из Кафы

На свежих монастырских конях ратники быстро преодолели последний отрезок дороги. Если бы Максим знал, что, въехав в Кремль, они направились прямым путем к дому дьяка Федора! Ведь они могли бы тотчас же передать ему в руки письмо монаха. Однако в этот момент Федор даже не вскрыл бы его: вести гонцов из Кафы были ужасны.