Сцены из жизни Максима Грека - Мицос Александропулос

Тогда он решил действовать без проволочек.

И подобно тому, как, пускаясь в смелое предприятие, человек жаждет тайного общения с высшими силами, Василию захотелось во что бы то ни стало, хотя бы тайком, увидать чарующие очи Елены.

Он увидел ее в доме самого верного своего человека — Ивана Шигоны. Прошел ровно год со смерти его тестя, и жена Ивана, гречанка Варвара, нашла повод пригласить Елену к себе. Долго стоял Василий в соседней палате, слушая ее голос и глядя на нее через потайное отверстие в стене. Несказанное волнение охватило его; сердце билось словно раненая птица. Князь пожирал Елену глазами и никак не мог насытиться. Такого необоримого влечения к здоровой, красивой и молодой женщине ему не доводилось еще испытывать. Здесь, стоя у потайного отверстия в стене, Василий вновь помолодел. Да, точно так же, невидимый, как сейчас, двадцать лет назад выбрал он Соломонию среди двух тысяч самых красивых и знатных девиц княжества, которых доставили к нему во дворец. Она тоже была красива: особой, колдовскою красотой — недаром татарского рода, и он пленился ею. Настолько пленился, что ослушался своей матери, великой княгини Софьи, которая прочила ему в жены старшую дочь Юрия Траханиота, сестру Варвары. Если б он тогда женился на гречанке, принесла бы она ему много сыновей и дочерей, как принесла его мать великому князю Ивану и как ежегодно приносит Варвара Ивану Шигоне. А что, если он наказан за безрассудную уступку сердечной страсти?

Мысль об этом заставила его на мгновенье оторваться от тайного наблюдения. Василий задумался. Но тут же вспомнил, что не сегодня завтра может потерять Елену! И снова в душу его хлынул страх. Нет, ни о чем другом он не мог уже больше думать. Красота княжны вытеснила из его сердца все, кроме этого неизъяснимого волнения, кроме безумного желания обладать ею. Ох, как жаждал он обнять ее стройный стан! Как необоримы были в душе его буйные голоса, побуждавшие открыться ей тотчас, сию минуту… Велик был соблазн, и так легко мог он осуществить свое желание! Стоило только решиться!

Однако же нет, так поступать не следовало. От природы Василий склонен был во всем действовать осмотрительно — не с мечом в руке, а как сейчас — тайно, незримо. Уничтожать врагов не в открытом бою, а умом и прозорливостью. Чем бесшумнее, тем вернее. Василий верил в это твердо. И много раз недоумевал, размышляя о покойном отце, или, скажем, о деде, Василии Темном, или о других своих предках, великих князьях. Сколько безрассудства, сколько ненужных жертв! Сорную траву, которую надлежало вырвать до того, как окрепнет она и наберет силу, врагов, что были у них в руках и ничего не стоило разделаться с ними без труда и огласки, они оставляли на воле расти и множиться. А потом приходилось собирать походы и вести войны, чтоб убрать их с дороги. Но и тогда не набирались великие князья ума! Побеждали врага, громили его войско, брали недруга в плен, а после отпускали. И снова враги крепли, и снова великий князь вынужден был вести кровопролитную войну, чтоб усмирить их. К чему все это? Не лучше ли сразу сломить их без всякой жалости, чтоб не поднимали больше головы? А когда попадутся в руки, зачем даровать им свободу? Чего ради великие князья, которым ничего не стоило зажать врага в кулаке, дозволяли расти бедам своим и опасностям?

Спустилась ночь, когда великий князь в сопровождении Ивана Шигоны вернулся во дворец. Во взгляде его сверкало безумие. Обычно сдержанный, он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, а когда вошли во дворец, не знал, куда себя девать. Метался из палаты в палату. Молча. Только ноздри у него шумно раздувались, словно у сердитого коня. Много лет не видел боярин князя в таком возбуждении. И понимал, что пробил наконец час, когда Василий примет решение, к которому склоняли его митрополит Даниил, игумен Иона и многие другие преданные бояре, дьяки, монахи.

Они вошли в опочивальню. Постельничьи бросились раздевать князя, и, как обычно по вечерам, явился епископ Досифей — почитать на сон грядущий Златоуста или что-нибудь из мудрых наставлений византийских императоров.

Василий прогнал всех.

Остался наедине с Иваном Шигоной.

— Иван, ни господь бог, ни дела княжества моего не терпят более промедления. Что ты советуешь? Как следует нам поступить?

Шигона давно уже обдумал и обговорил свой ответ с митрополитом Даниилом.

— Государь, сразу всего не достигнешь. Добрый земледелец прежде, чем сеять, готовит поле — пашет, боронит, искореняя сорную траву, заботится, чтобы земля была ровной и мягкой. Так же поступай и ты.

— Какую пахоту ты разумеешь, какую борону? — нетерпеливо спросил Василий.

— Прежде всего, государь, надлежит дать урок боярам. Пусть уразумеют: когда решается судьба княжества, не след каждому болтать что вздумается. А княжну Елену многие сейчас поносят. Начни с них.

— Назови мне всех до единого! — повелел Василий.

— Первый — Иван Берсень, государь. Уста его извергают потоки хулы, пенятся злобой…

Василий обрушил кулак на стену.

— Ох, ничтожный! Мало он изведал моего гнева!.. Слушай мое решение: схвати его тотчас и брось в каменный мешок. А когда кончится дознание и проведаем, что он говорил и с кем, наказание ему будет самое жестокое и горькое, какое только есть. Пусть разобьют ему голову молотом, другого лекарства мы не находим.

— Еще дьяк Жареный, человек Берсеня. Куда ни пойдет, всюду бесчестит тебя, государь, княжну Елену и святого митрополита.

— Жареному отрезать язык.

— Но кто злее всех в своей хуле, государь, так это князь Семен. С ним что повелишь делать?

Василий ответил не сразу.

Старого князя Семена Курбского, славного воеводу, род которого восходил к общему предку всех русских князей, древнему Рюрику, Василий ненавидел с детства, с той поры, как Семен вместе с другими чернил его мать, великую княгиню Софью. Когда умерла Софья, он принялся чернить Василия и вечно шел наперекор ему в боярской думе — что бы ни сказал великий князь, что бы ни предпринял. Однако в последнее время распри ему как будто наскучили. Ушел с головой в чтение священных книг, ел только постное, жил уединенно. Лет ему было много, считай — на пороге смерти. Не сегодня завтра сам сойдет в могилу, зачем Василию брать грех на себя? Он найдет ему другое наказание. Сошлет куда-нибудь в глухомань, пусть молится, читает Священное писание, питается травкой…

— Теперь ты его не трогай, — сказал боярину князь. — Посмотрим, что скажет, как поведет себя, когда поймет, что воля моя сурова и непреклонна. Судя по тому и порешим…

Когда было покончено с мирянами, подошла очереди клира. Первым Шигона назвал Вассиана. Хотя и знал, что им Василий не пожертвует. Нужен ему Вассиан. Если убрать его, останется Даниил единственным петухом на весь черный и белый клир, кто тогда посмеет ему возразить? Возгордится, перестанет склоняться, как сейчас, смиренно и послушно, перед мирскою властью.