Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии - Виктор Валентинович Таки

гражданской администрации, которую предстояло создать на тех территориях, что будут заняты русской армией после начала войны. Черкасский был одним из московских славянофилов, который сотрудничал с младшим братом Д. А. Милютина, Н. А. Милютиным, и Ю. Ф. Самариным в Редакционном комитете, подготовившем Крестьянскую реформу 1861 года. Спустя несколько лет Черкасский присоединился к младшему Милютину и Самарину в Комиссии по внутренним делам Царства Польского. После восстания 1863 года эта комиссия пыталась добиться преданности польских крестьян русскому царю, освободив их от власти польских землевладельцев, многие из которых поддерживали восстание. Затем Черкасский был избран московским городским головой и в этом качестве участвовал в реформе городского управления 1870 года. Его завидная карьера чуть было не оборвалась после того, как князь подписал «неуместную» петицию царю с просьбой большей гражданской свободы. Однако этот инцидент был, по-видимому, забыт к моменту начала Восточного кризиса, когда по рекомендации военного министра царь вновь призвал Черкасского и высказал пожелание, «чтобы там, за Дунаем, сделано было нечто в роде совершеннаго нами в Царстве Польском»[678].

Деятельность Черкасского на посту главноуправляющего по гражданской части в Болгарии свидетельствует о том, что убежденный славянофил вовсе не обязательно был спонтанным панславистом. Князь держал на расстоянии многочисленных болгарских активистов, которые усмотрели в Восточном кризисе возможность реализовать свои замыслы. В течение 1877 года раздражительный характер Черкасского оказывался холодным душем для многих болгарских горячих голов и для их горячих панславистских сторонников среди россиян. О критическом взгляде Черкасского на болгар свидетельствует хотя бы то, что одной из своих задач он называл «ограждение свободы веры иноверцев, в том числе и мусульман, от проявлений местного фанатизма»[679]. В то же время в силу своих славянофильских взглядов Черкасский был склонен воспринимать Восточный кризис как конфликт между христианством и исламом. Хотя князь порой очень критически высказывался о болгарских «братушках», он не испытывал никаких симпатий к последователям Пророка, которых находил виноватой стороной. Это отношение объясняет его подход к урегулированию межконфессиональных отношений на территориях, занятых русской армией вскоре после начала войны.

За семь месяцев, истекших между назначением Черкасского и форсированием Дуная русскими войсками, князь занимался среди прочего сбором статистической информации о стране, которой ему предстояло управлять[680]. Опыт работы со статистическими данными в контексте Великих реформ помогал Черкасскому в этой деятельности, которая развивалась параллельно с рассмотренным в предыдущей главе сбором военно-статистической информации, осуществляемым Главным штабом, а также с работой военной разведки штаба Николая Николаевича накануне войны[681]. Князь признавал знания военных в этом вопросе и назначил выпускника Академии Генерального штаба полковника Л. Н. Соболева главой специальной статистической комиссии, которую он создал в Бухаресте после объявления войны в апреле 1877 года[682]. В 1860‑х годах Соболев несколько лет жил в Туркестане, и проведенное им статистическое исследование одной из областей получило приз Русского географического общества.

Плодом трудов Соболева стали опубликованные в 1877 году пять томов «Материалов для изучения Болгарии»[683], которые выявили ненадежность этнографических и статистических данных, необходимых для разрешения проблемы христианского населения Европейской Турции. Российские чиновники отказывались верить, что разница между количеством мусульман и немусульман в Европейской Турции составляла всего 1 118 138 человек, как о том свидетельствовали последние официальные османские данные, приводимые Жаном Абдолонимом Убичини[684]. По выражению Соболева и его сотрудников, эта «громадная неверность уничтожает всякое достоинство и значение всех данных официальной статистики»[685]. В то же время Соболев не хотел необоснованно занижать число мусульман Болгарии. Он сомневался, что их было всего 600 000 человек, как утверждали некоторые русские авторы, поскольку это означало бы, что собственно турок в стране было всего 150 000, за вычетом 300 000 помаков и по крайней мере 150 000 крымских татар и черкесов[686]. Число болгар, согласно различным источникам, варьировало от 2 до 7 миллионов, и не менее значительный разброс имелся по данным относительно греков (от 900 000 до 2 900 000)[687].

В отчете, представленном Милютину накануне переправы русских войск через Дунай, Черкасский утверждал, что трудности реорганизации страны прямо пропорциональны количеству турецкого населения в той или иной местности, и советовал поставить продолжительность послевоенной русской оккупации в зависимость от этого фактора[688]. Как Липранди и Обручев до него, Черкасский указывал на восточную часть Дунайской Болгарии и на Сливненский санджак к югу от нее как на наиболее проблемные регионы ввиду высокой концентрации в них мусульманского населения. Главу русской администрации гораздо меньше беспокоило немногочисленное и преимущественно городское население остальной части Дунайской Болгарии и забалканских территорий. Не ожидал Черкасский больших проблем и со стороны Родопских гор и Македонии, в которых довольно многочисленное мусульманское население было болгарского, албанского или сербского происхождения[689].

Черкасский полагал, что разоружение мусульманского населения было «средством к предупреждению на будущее время кровавых столкновений между разными народностями Балканского полуострова». Главноначальствующий усмотрел оправдание такой меры в протоколах Константинопольской конференции декабря 1876 года, а также в практике русского управления на Кавказе и в частях Малой Азии, занятых российскими войсками[690]. В то же время Черкасский не рекомендовал проводить обыски на дому, поскольку они могли спровоцировать мусульманское население. Взамен он предлагал ввести систему штрафов за невыдачу количества единиц оружия, определенного для каждого селения в зависимости от числа имевшихся в нем мусульманских домов, а также на основании свидетельств «лучших местных христианских жителей». В то же время Черкасский не считал необходимым разоружать болгарское население, поскольку «оно, бывши давно уже обезоружено самими турками, имеет оружие в самом незначительном количестве и крайне нуждается в нем для отражения могущих быть со стороны мусульман попыток к новым нападениям на христиан»[691].

Утвержденные главнокомандующим предложения Черкасского относительно разоружения мусульман основывались на донесениях о столкновениях между мусульманским и христианским населением правого берега Дуная, которые стали поступать сразу же после объявления войны[692]. Согласно одному из таких донесений из Тульчи, имущество болгар Добруджи «грабится немилосердно» поселившимися там в начале 1860‑х годов черкесами, которые также оскверняли церкви. Как писал в своем донесении М. Д. Твитчев, приказ местных османских властей населению покинуть город преследовал цель предоставить «туркам и черкесам» средство «для ограбления и разорения» местных жителей-христиан. Сформировав местный комитет, христиане Тульчи отказались исполнять приказ и взялись за оружие для защиты своих жилищ, однако опасались, что их богатые местности «обратятся в пустыню», если русская армия вскоре не придет на помощь[693].

В другом обращении болгары называли себя «дет[ьми] произвола свирепого турка