Убежище 3/9 - Анна Старобинец

Две цифры – три и девять, через дробь, – были нарисованы на этой стене синей краской. Номер дома. Когда-то давно, ужасно давно, в прошлой жизни, он хотел посмотреть номер этого дома.

– Тридевятых, – прошептал Мальчик, завороженно глядя на цифры. – Вот оно где, Тридевятых…

Чудо-град был безлюдным, белоснежным. Неподвижные махины аттракционов блестели от инея и льда. Они походили на гигантские деформированные скелеты – скелеты, лежащие на дне пересохшего водоема; скелеты, покрытые солью мертвого моря. Скелеты древнейших, фантастических животных, окоченевших здесь много веков назад…

Мальчик подошел к самому большому из них и остановился, припоминая. Ну да, конечно… Глупая, ленивая, неповоротливая, скрипучая черепаха. Колесо Обозрения, всегда вертевшееся так медленно, что сводило скулы от скуки.

Мальчик забрался в обледеневшую кабинку и уселся на скользкое, холодное сиденье. Потом вытянул вверх тонкую, бледную, покрытую пупырышками гусиной кожи руку и тихо заговорил:

– Два брата камень секут, две сестры в окошко глядят, две свекрови в окошках сидят, кровь в жилах стоит. Ты, свекор, воротись, а ты, колесо, вертись…Ты, сестра, отворись, а ты, колесо, вертись…

Колесо едва заметно шевельнулось, вздрогнуло.

– …Ты, брат, смирись, а ты, колесо, вертись. Ты, кровь, отопрись, а ты, колесо, вертись…

С громким скрипом, с воем, с протяжным, болезненным стоном разбуженного мертвеца колесо покачнулось и тронулось. Поползло, заунывно поскуливая, по кругу.

– …Ты, сестра, отворись, а ты, колесо, вертись… Брат бежит, сестра кричит, свекор ворчит…

Колесо разгонялось, быстро набирало обороты. Мальчик закрыл глаза и высунул обе руки из кабинки – кончиками пальцев ощупывая плотный, точно из ваты, встречный ветер, кожей ладоней пытаясь понять, уловить, почувствовать верное направление. Узнать, где искать Спящую…

Через минуту Колесо стало вертеться мягко, бесшумно, и с такой бешеной скоростью, что ни Мальчика, сидящего в кабинке, ни самой кабинки было уже не видно: все растворилось в полупрозрачном, из тонких расплывчатых нитей сплетенном верчении.

Когда, спустя четверть часа, Колесо остановилось, Мальчика в кабинке не было.

Охранник интерната спал на посту под веселое воркование включенного на полную громкость телевизора. Мальчик быстро взбежал на второй этаж, вздымая столбы пыли над давно нехожеными ступеньками, и толкнул нужную дверь.

В палате царила тишина. Скрюченные дети спали в своих неудобных постелях с железными решетками. Женщина в белом халате клевала носом, сидя на стуле.

Мальчик подошел к кроватке Спящей, вцепился руками в железные прутья – так сильно, что побелели костяшки пальцев, – и долго, жадно, испуганно смотрел на ее красивое худое лицо.

А потом наклонился и поцеловал ее в губы.

Спящая вздрогнула и открыла глаза. Они были огромными, лучистыми, зеленовато-карими; они смотрели слегка удивленно.

– Я долго спала? – спросила Спящая.

– Очень долго, – ответил Мальчик и вдруг заметил, что на других постелях неподвижные до сих пор дети тоже зашевелились, заерзали, замычали.

Он наклонился над Спящей и стал целовать ее снова. Теперь уже не для того, чтобы разбудить, – просто ему очень хотелось…

– А-а-а! – заголосила вдруг у него прямо над ухом женщина в белом халате, та самая, что спала сидя.

Потом она вцепилась Мальчику в плечо, стараясь, видимо, оттащить его от кровати Спящей, и дурным голосом стала орать:

– Петр Алексееви-и-ич! Говорила же я-я-я! Петр Алексееви-и-ич! Людмила Константинов-на-а-а! Идите скорее сюда-а-а! Вы только полюбуйтесь! Я же говорила, что нельзя держать вместе, – женщина сделала паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуху, – подростков разных поло-о-ов! Посмотрите теперь, что они вытво-ряю-ю-ют! Господи-и-и, под суд все пойде-е-ем!

Людмила Константиновна, старшая медсестра, появилась наконец на пороге.

– Что вы орете, как сумасшедшая? – прошепелявила она, и от этого голоса Мальчик вздрогнул.

– Он… Он к ней приставал… Они… подростки разных полов… – залопотала было женщина, указывая на Мальчика пальцем, но потом растерянно умолкла, потому что совершенно не знала, как понимать реакцию старшей медсестры на случившееся.

Людмила Константиновна оставалась абсолютно спокойной. Ее маленькие поросячьи глазки смотрели слегка насмешливо. Какое-то время она молчала, потом спросила:

– А вы?

– Что – я?..

– Вы же, кажется, нянечка?

– Да, – подтвердила женщина.

– Тогда как же вы это допустили, любезная, как вас, простите?..

– Фаина Петровна… Я… Понимаете, я… кажется, ненадолго заснула.

– Ненадолго? – Людмила Константиновна почему-то вдруг громко и неприятно рассмеялась.

– Ну да, совсем ненадолго…

– А по-моему, вы заснули очень надолго.

– Я не знаю. Простите. Простите, ой, я прямо не знаю, как это вышло. Но когда я проснулась, он… – Фаина Петровна снова ткнула в Мальчика, – ее… – она скривилась и беззвучно зарыдала. – И тогда я…

– И тогда вы стали так голосить, как будто сейчас наступит конец света, – сказала старшая медсестра и странно ухмыльнулась. – Кстати… Идите-ка вы на улицу. И перестаньте тут сопли размазывать, смотреть противно.

– На улицу? – всхлипнула нянечка и вытерла глаза рукавом. – В смысле – вы меня увольняете?

– Да нет, господи ты боже мой! Просто увидите кое-что интересное. Идите, там уже все собрались. Весь персонал.

– Но как же… – Фаина Петровна растерянно посмотрела на Мальчика, потом на Спящую, – как же я их здесь после этого оставлю?..

– А вот так, очень просто. Оставите, и все тут – я вам разрешаю, – сказала медсестра и повернулась к Мальчику. – Ты чего на меня уставился?

Больше всего в старшей медсестре нянечку удивляло то, что старшая медсестра не имела ровным счетом никакого представления о собственных больных.

– Да что вы, Людмила Константиновна, он же вас не слышит, – затараторила нянечка, – и смотрит он совсем не на…

– Я вас узнал, – сказал Мальчик.

Фаина Петровна испуганно отдернула руку, которой все это время машинально сжимала его плечо, и так и осталась стоять с открытым ртом: Мальчик не просто говорил; он смотрел прямо в глаза старшей медсестре, действительно обращался именно к ней.

– Я вас узнал. Вы – Люсифа. Я должен с вами сразиться.

– Кажется, – снова встряла нянечка, справившись наконец со своим изумлением, – он действительно вступил с вами в контакт и…

– Не здесь, – ответила старшая медсестра.

– Что – не здесь? – удивилась Фаина Петровна.

– Я не с вами говорю, – Людмила Константиновна раздраженно махнула рукой; она смотрела на Мальчика. – Не здесь. В Нави.

– Что?! – вскрикнула нянечка.

– Идите сейчас же на улицу, – прошипела медсестра. – Я вам приказываю.

Нянечка еще раз посмотрела на нее, на Мальчика, снова на нее, снова на Мальчика, потом недоуменно покачала головой и вышла из комнаты.

– Возвращайся туда, – сказала Мальчику медсестра.

– А вы?

– Я тоже скоро приду.

– Я не пойду без нее, – Мальчик кивком указал на Спящую.

– Да мне-то что, – фыркнула медсестра. – Если хочешь, бери ее с собой.

Мальчик наклонился над кроватью и осторожно взял на руки Спящую. Она почти ничего не весила, словно была сделана из бумаги. Ее шея, руки и ноги были такими тонкими, что Мальчик забеспокоился, как бы они не сломались от какого-нибудь его неловкого движения.

– Я возьму тебя с собой, – сказал Мальчик.

– Куда? – спросила Спящая.

– В Убежище.

Спящая посмотрела на него удивленно, потом улыбнулась – совсем слегка, уголком губ.

– А почему ты решил меня взять? – спросила она.

Мальчик быстро оглянулся на медсестру и тихо, торопливо прошептал на ухо Спящей:

– Ты этого, наверное, не помнишь. Но однажды ты разговаривала со мной во сне. И ты сказала, что тебе совсем не нравится здесь… Теперь я готов тебя забрать.

– Хорошо, – прошептала в ответ Спящая. – Мне действительно здесь не нравится.

Сотрудники интерната сгрудились у входа. Жители окрестных домов, встрепанные и заспанные, тоже стояли кучками у своих подъездов, месили ногами липкий, удивительно чистый мартовский снег.

Некоторые, понурившись, с тупым недоумением рассматривали этот снег. Когда они в последний раз выходили на улицу – перед тем как им всем захотелось спать, – все было зеленым и пыльным, и было жарко, и было лето…

Но в основном люди смотрели вверх, на небо, лишь изредка поворачиваясь друг к другу и тихо перешептываясь.

Нянечка Фаина Петровна выскочила на крыльцо последней; спустилась по заледеневшим ступенькам туда, на этот чистый снег, в эту напряженную тишину, и тоже запрокинула голову.

– Господи! – вскрикнула она так громко, что все вздрогнули. – Господи, Господи, да что ж это?.. Господи… Иже еси на небеси… Да святится имя твое… Да будет… Ой, мамочки… мама моя, мама… Второе… Солнце.