Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

дабы не знать в глине земной смертного страха.

Дух -- это нить с небом связать глины уродство,

дабы лишить мест осязать наше сиротство.

Нитку порвешь оных щедрот -- кайся на ветер.

Каяться то ж ждать, чтобы тот благом ответил,

коего аж, больно умен, вытолкал в груди.

Много не дашь этим, Дамон, форы Иуде.

Где раздобыть, Муза-сестра, тело, размером

могуще быть Зла и Добра в мире примером?

Сколь ни кружу взором своим всюду по свету,

все не слежу равного им в мире предмету.

Сиречь, сужу, мыслею длясь: здесь они сиры.

Больше скажу: грудью сойдясь, две этих Силы,

чужды побед, рубятся в прах, точно капуста.

Виктора нет. То-то и страх: главные чувства

в черной земле мертвы лежат в роще цветущей.

Молча вдали враны кружат жизни грядущей.

Умер пароль, ведший нас чрез часты тенета.

"Льется отколь, полная слез, плачуща нота?

Чей там хорал в землю ведет часть превосходну?"

Тот, кто терял, тот и поет песню отходну.

Кто обладал, может поднять плач по урону.

"Кто пострадал?" Разве понять это Дамону?

Царь во главе, можно простить, век не ночует.

Могущий две бездны вместить третью почует!

Пусто рядить, лира, правёж. Муза устала.

Все прекратить! Мне невтерпёж. Сердца не стало.

Спорщик мой где? В окнах ни зги. Пусто на кресле.

Дать по балде, чтобы мозги горлом полезли!

Силы ушли. Где мой Критон? Где ему деться?

Вижу: вдали к деве Дамон в спальню крадется.

Снег у крылец след порошит. Хитро устроил!

Бедный чернец. "Плоть не грешит". То и усвоил.

Впрочем, богат. Драхму язык держит прилежно.

То ль наугад к деве проник, действуя нежно,

то ли на дно Лоты глядит с борта корыты...

Вижу одно: с кем-то стоит, губы раскрыты.

Не разглядеть -- дева, старик? -- в точности лика.

Что тут скорбеть? Вот и достиг сходства велика.

Вот тебе месть: сам разгляди сразу два зайца.

Тщишься расчесть, милый, поди, с кем оказался?

Действуй смелей! Больно умен. Вместо ответа:

стоят твоей драхмы, Дамон, дева и Лета.

Четверть листа. Свечи трещат. Тени перечут.

Смотрит звезда в полный ушат. Мыши щебечут.

Бросим перо. Хаять глупца -- это ли доблесть?

Так ли хитро? Древня венца сим не сподоблюсь.

Образы, прочь! Чашу с вином! Чествуем древних.

Поздняя ночь. Снег за окном в виде деревьев.

март 1966

* Стихотворение отсутствует во 2-м изд. СИБ. -- С. В.

-----------------

Остановка в пустыне

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь,

дабы построить на свободном месте

концертный зал. В такой архитектуре

есть что-то безнадежное. А впрочем,

концертный зал на тыщу с лишним мест

не так уж безнадежен: это -- храм,

и храм искусства. Кто же виноват,

что мастерство вокальное дает

сбор больший, чем знамена веры?

Жаль только, что теперь издалека

мы будем видеть не нормальный купол,

а безобразно плоскую черту.

Но что до безобразия пропорций,

то человек зависит не от них,

а чаще от пропорций безобразья.

Прекрасно помню, как ее ломали.

Была весна, и я как раз тогда

ходил в одно татарское семейство,

неподалеку жившее. Смотрел

в окно и видел Греческую церковь.

Все началось с татарских разговоров;

а после в разговор вмешались звуки,

сливавшиеся с речью поначалу,

но вскоре -- заглушившие ее.

В церковный садик въехал экскаватор

с подвешенной к стреле чугунной гирей.

И стены стали тихо поддаваться.

Смешно не поддаваться, если ты

стена, а пред тобою -- разрушитель.

К тому же экскаватор мог считать

ее предметом неодушевленным

и, до известной степени, подобным

себе. А в неодушевленном мире

не принято давать друг другу сдачи.

Потом -- туда согнали самосвалы,

бульдозеры... И как-то в поздний час

сидел я на развалинах абсиды.

В провалах алтаря зияла ночь.

И я -- сквозь эти дыры в алтаре -

смотрел на убегавшие трамваи,

на вереницу тусклых фонарей.

И то, чего вообще не встретишь в церкви,

теперь я видел через призму церкви.

Когда-нибудь, когда не станет нас,

точнее -- после нас, на нашем месте

возникнет тоже что-нибудь такое,

чему любой, кто знал нас, ужаснется.

Но знавших нас не будет слишком много.

Вот так, по старой памяти, собаки

на прежнем месте задирают лапу.

Ограда снесена давным-давно,

но им, должно быть, грезится ограда.

Их грезы перечеркивают явь.

А может быть, земля хранит тот запах:

асфальту не осилить запах псины.

И что им этот безобразный дом!

Для них тут садик, говорят вам -- садик.

А то, что очевидно для людей,

собакам совершенно безразлично.

Вот это и зовут: "собачья верность".

И если довелось мне говорить

всерьез об эстафете поколений,

то верю только в эту эстафету.

Вернее, в тех, кто ощущает запах.

Так мало нынче в Ленинграде греков,

да и вообще -- вне Греции -- их мало.

По крайней мере, мало для того,

чтоб сохранить сооруженья веры.

А верить в то, что мы сооружаем,

от них никто не требует. Одно,

должно быть, дело нацию крестить,

а крест нести -- уже совсем другое.

У них одна обязанность была.

Они ее исполнить не сумели.

Непаханое поле заросло.

"Ты, сеятель, храни свою соху,

а мы решим, когда нам колоситься".

Они свою соху не сохранили.

Сегодня ночью я смотрю в окно

и думаю о том, куда зашли мы?

И от чего мы больше далеки:

от православья или эллинизма?

К чему близки мы? Что там, впереди?

Не ждет ли нас теперь другая эра?

И если так, то в чем наш общий долг?

И что должны мы принести ей в жертву?

первая половина 1966

-----------------

Неоконченный отрывок

В стропилах воздух ухает, как сыч.

Скрипит ольха у дальнего колодца.

Бегущий лес пытается настичь

бегущие поля. И удается

порой березам вырваться вперед

и вклиниться в позиции озимых

шеренгой или попросту вразброд,

особенно на склоне и в низинах.

Но озими, величия полны,

спасаясь от лесного гарнизона,

готовы превратиться в валуны,

как нимфы из побасенок Назона.

Эгей, эгей! Холмистый край, ответь,

к кому здесь лучше присоединиться?

К погоне, за которую медведь?

К бегущим, за которых медуница?

1966

-----------------

Неоконченный отрывок

Отнюдь не вдохновение, а грусть

меня склоняет к описанью вазы.

В окне шумят раскидистые вязы.

Но можно только увеличить груз

уже вполне достаточный, скребя

пером перед цветущею колодой.

Петь нечто, сотворенное природой,

в конце концов, описывать себя.

Но гордый мир одушевленных тел

скорей в себе, чем где-то за горами,

имеет свой естественный предел,

который не расширишь зеркалами.

Другое дело -- глиняный горшок.

Пусть то, что он -- недвижимость, неточно.

Но движимость тут выражена в том, что

он из природы делает прыжок

в бездушие. Он радует наш глаз

бездушием, которое при этом

и позволяет быть ему предметом,

я думаю, в отличие от нас.

И все эти повозки с лошадьми,

тем паче -- нарисованные лица

дают, как всё, что создано людьми,

им от себя возможность отделиться.

Античный зал разжевывает тьму.

В окне торчит мускулатура Штробля.

И своды, как огромная оглобля,

елозят по затылку моему.

Все эти яйцевидные шары,

мне чуждые, как Сириус, Канопус,

в конце концов напоминают глобус

иль более далекие миры.

И я верчусь, как муха у виска,

над этими пустыми кратерами,

отталкивая русскими баграми

метафору, которая близка.

Но что ж я, впрочем? Эта параллель

с лишенным возвращенья астронавтом

дороже всех. Не склонный к полуправдам,

могу сказать: за тридевять земель

от жизни захороненный во мгле,

предмет уже я неодушевленный.

Нет скорби о потерянной земле,

нет страха перед смертью во Вселенной...

1966

-----------------

Освоение космоса

Чердачное окно отворено.

Я выглянул в чердачное окно.

Мне подоконник врезался в живот.

Под облаками кувыркался голубь.

Над облаками синий небосвод

не потолок напоминал, а прорубь.

Светило солнце. Пахло резедой.

Наш флюгер верещал, как козодой.

Дом тень свою отбрасывал. Забор

не тень свою отбрасывал, а зебру,

что несколько уродовало двор.