Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

Поет в хлеву по-зимнему петух.

И он сжимает веки все плотнее.

Когда-нибудь ему изменит слух

иль просто Дух окажется сильнее.

Он не услышит кукареку, нет,

и милый призрак не уйдет. Рассвет

наступит. Но на этот раз

он не захочет просыпаться. Глаз

не станет протирать. Вдвоем навеки,

они уж будут далеки от мест,

где вьется снег и замерзают реки.

1965

-----------------

Неоконченный отрывок

В стропилах воздух ухает, как сыч.

Скрипит ольха у дальнего колодца.

Бегущий лес пытается настичь

бегущие поля. И удается

порой березам вырваться вперед

и вклиниться в позиции озимых

шеренгой или попросту вразброд,

особенно на склоне и в низинах.

Но озими, величия полны,

спасаясь от лесного гарнизона,

готовы превратиться в валуны,

как нимфы из побасенок Назона.

Эгей, эгей! Холмистый край, ответь,

к кому здесь лучше присоединиться?

К погоне, за которую медведь?

К бегущим, за которых медуница?

В ответ -- рванье сырой галиматьи

ольшаника с водою в голенищах

да взвизгиванья чибиса -- судьи

осенних состязаний среди нищих.

1965, Норенская

-----------------

Осень в Норенской

Мы возвращаемся с поля. Ветер

гремит перевёрнутыми колоколами вёдер,

коверкает голые прутья ветел,

бросает землю на валуны.

Лошади бьются среди оглобель

черными корзинами вздутых рёбер,

обращают оскаленный профиль

к ржавому зубью бороны.

Ветер сучит замерзший щавель,

пучит платки и косынки, шарит

в льняных подолах старух, превращает

их в тряпичные кочаны.

Харкая, кашляя, глядя долу,

словно ножницами по подолу,

бабы стригут сапогами к дому,

рвутся на свои топчаны.

В складках мелькают резинки ножниц.

Зрачки слезятся виденьем рожиц,

гонимых ветром в глаза колхозниц,

как ливень гонит подобья лиц

в голые стёкла. Под боронами

борозды разбегаются пред валунами.

Ветер расшвыривает над волнами

рыхлого поля кулигу птиц.

Эти виденья -- последний признак

внутренней жизни, которой близок

всякий возникший снаружи призрак,

если его не спугнет вконец

благовест ступицы, лязг тележный,

вниз головой в колее колесной

перевернувшийся мир телесный,

реющий в тучах живой скворец.

Небо темней; не глаза, но грабли

первыми видят сырые кровли,

вырисовывающиеся на гребне

холма -- вернее, бугра вдали.

Три версты еще будет с лишним.

Дождь панует в просторе нищем,

и липнут к кирзовым голенищам

бурые комья родной земли.

1965

* Датировано по переводу в PS. -- С. В.

-----------------

Песенка

Пришла весна. Наконец

в деревне у нас кузнец.

На нем литовский пиджак

и армейский кушак.

Новый кузнец у нас

по имени Альгердас.

Он в кузнице ест и пьет

и подковы кует.

Он носит, увы, кольцо.

Но делят усы лицо,

словно военный шрам,

пополам, пополам.

Он в кузнице ест и спит.

И видит во сне копыт

виноградную гроздь,

и видит во сне он гвоздь.

Кузнец, он дружит с огнем.

Приятно думать о нем

и смотреть ему вслед

девушке в двадцать лет!

1965, Норенская

-----------------

Песенка о свободе

Булату Окуджаве

Ах, свобода, ах, свобода.

Ты -- пятое время года.

Ты -- листик на ветке ели.

Ты -- восьмой день недели.

Ах, свобода, ах, свобода.

У меня одна забота:

почему на свете нет завода,

где бы делалась свобода?

Даже если, как считал ученый,

ее делают из буквы черной,

не хватает нам бумаги белой.

Нет свободы, как ее ни делай.

Почему летает в небе птичка?

У нее, наверно, есть привычка.

Почему на свете нет завода,

где бы делалась свобода?

Даже если, как считал философ,

ее делают из нас, отбросов,

не хватает равенства и братства,

чтобы в камере одной собраться.

Почему не тонет в море рыбка?

Может быть, произошла ошибка?

Отчего, что птичке с рыбкой можно,

для простого человека сложно?

Ах, свобода, ах, свобода.

На тебя не наступает мода.

В чем гуляли мы и в чем сидели,

мы бы сняли и тебя надели.

Почему у дождевой у тучки

есть куда податься от могучей кучки?

Почему на свете нет завода,

где бы делалась свобода?

Ах, свобода, ах, свобода.

У тебя своя погода.

У тебя -- капризный климат.

Ты наступишь, но тебя не примут.

1965

Послесловие к стихотворению

Осенью 1990 г. готовилась в Москве телепередача с названием "Браво-90", куда пригласили Бродского. В Москву поехать он не захотел. Я тогда снял видеофильм с ним (в Швеции, где он в то время находился), которое показал в телепередаче, куда пригласили и меня. Была также приглашена моя жена Е. С. Янгфельдт-Якубович -- исполнять песни на стихи русских поэтов. Узнав об этом, Иосиф вдруг сказал: "Подождите, у меня есть что-то для вас" -- и пошел за портфелем (это все происходило у нас дома). Со словами: "Вот это вы можете положить на музыку" он дал ей авторскую машинопись стихотворения "Песенка о Свободе", написанного в 1965 г. и посвященного Булату Окуджаве. Положенная на музыку моей женой, "Песенка" была впервые исполнена ею в программе "Браво-90", показанной в начале 1991 г., но, по-видимому, нигде не напечатана. Жена много говорила с Иосифом о песне, о том, какое значение имеют для нее стихи, положенные на музыку. Но она никогда не задавалась целью петь Бродского, зная, что другого просодического выражения, чем собственное, он не признает -- он очень не любил, когда актеры читают или поют его вещи. Тем не менее мелодию "Песни" она сочинила -- очевидно, поэт счел, что именно это стихотворение, с его балладным настроем, подходит для такой жанровой метаморфозы.

Бенгт Янгфельдт

* Стихотворение отсутствует в СИБ; текст и послесловие по журналу "Звезда". -- С. В.

-----------------

x x x

Пустые, перевернутые лодки

похожи на солдатские пилотки

и думать заставляют о войне,

приковывая зрение к волне.

Хотя они -- по-своему -- лишь эхо

частей, не развивающих успеха,

того десятибалльного ура,

что шлюпку опрокинуло вчера.

1965, Норенская

-----------------

Стансы

Китаец так походит на китайца,

как заяц -- на другого зайца.

Они настолько на одно лицо,

что кажется: одно яйцо

снесла для них старушка-китаянка,

а может быть -- кукушка-коноплянка.

Цветок походит на другой цветок.

Так ноготок похож на ноготок.

И василек похож на василек.

По Менделю не только стебелек,

но даже и сама пыльца

не исключает одного лица.

И много-много дней уже подряд

мы, не желая напрягать свой взгляд

в эпоху авторучек и ракет,

так получаем нацию, букет.

Нет ценности у глаза пионерской

и пристальности селекционерской.

Когда дракон чешуйчатый с коня

Егория -- в том случае, меня

сразит, и, полагаю, навсегда

перевернет икону -- и когда

в гробу лежать я буду, одинок,

то не цветы увижу, а венок.

Желая деве сделать впечатленье,

цветочных чашечек дарю скопленье,

предпочитая исключенью -- массу.

Вот так мы в разум поселяем расу,

на расстояние -- увы -- желтка

опасность удаляя от белка.

Весь день брожу я в пожелтевшей роще

и нахожу предел китайской мощи

не в белизне, что поджидает осень,

а в сень ступив вечнозеленых сосен.

И как бы жизни выхожу за грань.

"Поставь в ту вазу с цаплями герань!"

1965

-----------------

Феликс

Пьяной горечью Фалерна

чашу мне наполни, мальчик.

А. С. Пушкин (из Катулла)

I

Дитя любви, он знает толк в любви.

Его осведомленность просто чудо.

Должно быть, это у него в крови.

Он знает лучше нашего, откуда

он взялся. И приходится смотреть

в окошко, втолковать ему пытаясь

все таинство, и, Господи, краснеть.

Его уж не устраивают аист,

собачки, птички... Брем ему не враг,

но чем он посодействует? Ведь нечем.

Не то чтобы в его писаньях мрак.

Но этот мальчик слишком... человечен.

Он презирает бремовский мирок.

Скорее -- притворяясь удивленным

(в чем можно видеть творчества залог),

он склонен рыться в неодушевленном.

Белье горит в глазах его огнем,

диван его приковывает к пятнам.

Он назван в честь Дзержинского, и в нем

воистину исследователь спрятан.

И, спрашивая, знает он ответ.

Обмолвки, препинания, смятенье