Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

площади с качелями не играла военная музыка, а сами качели были подвязаны к балкам: Страстная неделя. Можно, однако, поспорить, что у Варфоломея даже в Великую пятницу будет петь хор цыган, подыгрывая себе на скрипках, кобзах и тростянках, которые Пушкин называет цевницами, а Пульхерица – обходить стол с объевшимися гостями, спрашивая: «Pourquoi ne mangez-vous pas? Ah, quel vous êtes!»[81] «Странное существо человек, – размышлял Орлов, кланяясь знакомым. – Даже среди невзгод и бедствий он не упустит возможности порадоваться. Где-то далеко, в огне пожаров и в турецких застенках, гибнут сородичи этих людей, которые бросили свой дом и скарб, обрекли себя на скитания, чтобы спасти свою жизнь. Как скоро они смогут вернуться? И воротятся ли? Что ждет их завтра, через месяц, через год? Их это как будто не заботит. Дамы под руку с кавалерами гуляют по едва подсохшей грязи, любуясь свежей зеленью и проклюнувшимися из земли первоцветами, и улыбаются безмятежно. Верно, это весна оказывает на всех такое действие, внушая надежду на лучшую будущность».

Глава одиннадцатая

Могу ль покоем обладать?

Пловец над пропастью бездонной

В отчизне милой, но безродной,

Не ведая, куда пристать,

Я в море суеты блуждаю…

(В.Ф. Раевский. Послание к Г.С. Батенькову)

Сразу после Пасхи пришла весна – дружная, нетерпеливая. В полях зазеленели клинышки озимых, на ветвях развернулись клейкие листочки – еще вчера деревья были серы и голы, а сегодня уже принарядились; над землей носились проворные ласточки; по бурой пашне важно вышагивали грачи; мелкие речушки разлились, и по вечерам с покрытых водою берегов раздавалось утробное кваканье, усиленное эхом. Ноздреватый снег еще лежал кое-где под кустами неопрятными кучами, но солнышко, разгоняя сердитые тучи, пригревало днем все сильнее. Окаменевшая от морозов глина оттаяла; солдатам приказали делать кирпичи.

Как делать? С чего начать? Никто из офицеров понятия не имел об этом промысле. Призвали селян из Трубичино – те лишь чесали в затылке: из глины здесь изготовляли разве что свистульки для малых ребят. Печник в деревне имелся, но мог только показать, как делать раствор для кладки. Стали пока расчищать и разравнивать площадку для работы – авось Господь надоумит.

После суровой зимы солдаты были худые и бледные, часто кашляли надсадно, сипели, хрипели. Офицеры выглядели не лучше. Прокопченные у костров шинели кое-где были прожжены, на мундирах и панталонах – латка на латке. Ветхая ткань расползалась под иглой, а новой экипировки еще не прислали, хотя деньги на нее уже вычли. Когда Рудыковский получил третное жалованье, у него на руках оказалось всего шестьдесят рублей вместо ста пятидесяти: взыскали еще и за лекарства – порошки, которыми городской аптекарь пичкал всех без разбора, – и взнос в офицерскую кассу… Как жить? Без приварка недалеко и до цинги. У многих солдат уже распухли десны и зубы шатаются. Вся надежда на дикий щавель, который скоро можно будет собирать; от него и утроба крепче станет.

Военным хотя бы привозили раз в месяц муку, крупу, говядину и водку, каждой роте отвели небольшой клочок земли под огород, а на местных мужиков без слез не взглянешь: хилые, сутулые; бабы их почерневшие, скуластые, у детишек пузо под рубашонкой – как барабан, а ручки-ножки – как спички. Два последних года были неурожайные, да и раньше земля плохо родила: сеяли одну четверть ржи – собирали две, много две с половиной: только-только с голоду не помереть; за зиму все проедали, вот и нынче на посев пришлось покупать, а цены – ууу! Чтобы хоть что-нибудь выручить на базаре, вся семья, от старого до малого, зимой трудилась: шили рукавицы, плели лапти да корзинки, делали туеса, ложки резали, корыта долбили, шапки валяли…

На расчищенной площадке поставили на кóзлы деревянные столы – дальше что? Какого размера должен быть кирпич? Этого начальство не сказало. Печник руками показал: так, мол, так и так. Сколотили на глазок деревянные формы, намесили в чане глины с водой, наделали «куличиков», положили рядком сушиться на полянке – а они все растрескались, как подсохли. Вот беда…

Рудыковский был со своим взводом в пикете на дороге, ведущей в Новгород. Он и увидал запряженную четверней карету с трехчастным гербом на дверцах: вверху двуглавый орел на золотом поле, внизу – золотые лук и стрела по лазури и пушка с ядрами на красном фоне. Граф Аракчеев! «Смир-рна! На кра-ул!» Барабанщики пробили «полный поход». Карета остановилась; с запяток спрыгнул лакей, откинул подножку, открыл дверцу. Граф из кареты не вышел, Андрей сам подбежал. Светлые глаза Аракчеева были глубоко запрятаны под густыми черными бровями, толстый нос расширялся книзу, впалые щеки прорезаны глубокими морщинами, голова слегка наклонена на сторону. Он велел Андрею сообщить его имя и званье.

– Первой стрелковой роты второго батальона Бутырского полка прапорщик Рудыковский, ваше сиятель-ство!

Дверца захлопнулась, возница щелкнул кнутом, лошади потрусили дальше. У Андрея колотилось сердце от волнения. Все ли он сделал правильно? Командир не мог не слышать барабанов – успеет подготовиться.

Когда Рудыковский сменился с караула, товарищи рассказали ему о визите грозного гостя. Приняв рапорт у батальонного, Аракчеев взял его под руку и велел показать ему «кирпичный завод», а потом распушил: зачем браться за дело, которого не знаешь? Услужливый дурак опаснее врага! Нужно было сразу по получении приказа написать отношение начальству о присылке мастеров для обучения солдат новому ремеслу! Обещал прислать знающего человека и уехал.

Мастера дожидались неделю. Им оказался штабс-капитан Демченко, выслужившийся в офицеры из разночинцев. Захватил жменю глины, помял в пальцах – слишком жирная, нужно мешать с песком. Песка поблизости нигде не было, его нашли в четырех верстах от Трубичино. Несколько раз сгоняли туда-сюда подводу, запряженную парой кляч. Каменный мост через речку строился еще при императрице Екатерине и за полвека ни разу не обновлялся. Перила разломались, в самом мосту выбоины; один раз телега так накренилась, что чуть не опрокинулась, – столько трудов пропало бы даром! Но ничего, обошлось. Пока одни возили песок, другие устроили глиномятку на конской тяге: в стенах большой деревянной бочки укрепили по спирали двадцать заточенных ножей в пять рядов, в середину воткнули вал – тоже с ножами, только тупыми, в боках бочки провертели отверстия, а к валу прикрепили водило, к которому припрягли лошадь. Два человека насыпáли в бочку глину и песок – по ведру того и другого; лошадь ходила по кругу, вращая вал с ножами; промятая