Мгновение — вечность - Артем Анфиногенов

Тех, кто сейчас в Москве мельтешит перед ним. Героем, льет патоку, не сразу раскусишь.

— ...Люстры пудовые, скатерочка с хрустом, Эх, говорит, Фоня-Фонечка, люблю, когда мужик нескупой. Обещалась сюда приехать... Врет? Верить ей, москвичке? — хотел знать Чиркавый, ища поддержки у дальневосточника. — Или все потому, что Герой, деньги?..

Находясь в плену сомнений, он каждого, кто не так скажет, не так глянет, брал в оборот. Пускал с лестницы, грозил пистолетом. Сражался с патрулями...

Дальневосточник не пил, а слушал его хорошо.

Не проронив слова, слушал.

— Третьего дня заявляет: с тобой убегу! На фронт уеду, возьмешь?.. Обшивать буду, обстирывать. Я, Фонечка, на районных соревнованиях второй результат выбивала, и в живого фашиста попаду, не сомневайся... Дуреха: под Старую Руссу бежать? Алеха там сейчас терпит, мать ее, Старую Руссу. Завидует: Москва, сам понимаешь, столица... Как вспомню сорок первый год, как с капитаном Трофимовым на Можайском направлении в засаде сидели. Вдвоем, на «ишаках» Посадили нас вдвоем встречать врага, отражать налеты. «Юнкерсы» на Москву где-то стороной идут, а возвращаются над нами низом... Стекла в пустых дачах дрожат, яблоньки осыпаются. Капитан Трофимов только зубами скрипит. Золото мужик — капитан Трофимов. Такие были летчики, не чета Веревкину, действительно орлы, для них что надо из-под земли достанешь... Короче, мы в «Москву» прямо с вокзала, кто в чем, в шлемофонах, в унтах, как орда, швейцар на входе артачится, вроде не так одеты. Я ему дуло в бок, он и заткнулся. А как с бляхами нас увидел, уже другой, лыбится: я, говорит, при обязанностях, у меня на гостя нюх. За налетчиков, спрашиваю, принял, с нюхом-то? За диверсантов? Мы здесь, Алеха там, «ИЛов» прикрывает... Знаешь, как «ИЛов» надо прикрывать? — с вызовом спросил Чиркавый, метнув на Горова темный, презрительный взгляд.

Фронтовика будто подкинуло при этом, он стал на ноги пружинисто и твердо. Поднял на уровень глаз рядком составленные пальцами вперед ладони, глубоко ими нырнул и выплыл. Нырнул — и выплыл.

— Всю дорогу так, чтобы «ИЛов» не обогнать, а себя под зенитку не поставить. Они ведь на малой скорости, как жуки...

Горов неподвижно, без вращения глазами, его слушал, как бы сквозь рассказчика всматриваясь в морозное небо над снегами северо-запада, в скаженную, без роздыха работенку летчиков по взаимосвязи, взаимной выручке, без чего людям нельзя.

Генштаб удачно переключил стрелки.

Алексей уже не жалел, что его занесло в эту избу, свело с фронтовиком Чиркавым.

Во входную дверь постучали.

— Кто? — поднялся с места Горов.

— Я,товарищ капитан!

Он узнал голос Житникова, поднял задвижку.

— Посыльный шумнул, что вас... это...

— Все в порядке, Житников.

— Я нашел другой ночлег, товарищ капитан.

— Все в порядке, беги.

— С-секреты? — надвинулся сзади Чиркавый. — От меня?

— Какие секреты? Летчик мой, сержант Житников...

— Проходи, сержант, если летчик. Садись, если летчик. Я не смотрю, что сержант...

— Проходи. — Горов пропустил Житникова вперед. Сели за стол втроем.

— А бьют «горбатых», я тебе скажу! — продолжал Чиркавый, подчеркнуто обращаясь к Горову. — Иной раз «ИЛ» внизу парит, как самовар, а тянет домой, из последних сил тянет, линию фронта перевалит — бух в снег и уже на крыле, пляшет, руками размахивает, дескать, ура, живой... Вот с косой-то каждый день в обнимочку намаешься, так, бывает, иной раз не знаешь, что бы дал, только бы куда прислониться... Сказали бы сейчас: все, Чиркавый, ты свой долг исполнил, оставайся в тылу, — я бы до неба прыгнул, честно. У нее муж-то на броне, она так считает: с одним, говорит, спишь, другой нравится, в том и разница, — смятенная улыбка блуждала на устах Героя.

— У вас сколько сбитых, товарищ капитан? — вклинился в беседу Житников. Горов, дорожа вниманием Героя, боясь неосторожным словом его спугнуть, утратить, надавил сержанту на сапог: помалкивай!

— Лично — семнадцать, — ответил Чиркавый с готовностью. — Четыре в группе. Есть неподтвержденные, они не в счет. Убрал — и ладно. — Он помолчал. — Двадцать пятого июня гонял одного «юнкерса». Он мне по морде... вот, вывеску поцарапал, я его за это — в Рижский залив. Доложил, зафиксировали, а потом пожалуйста: сбитый не в счет, нет подтверждения. Женская логика... Баба говорит одно, делает другое, как фининспекторша в Калинине. «Не искушайте меня», — лепечет, а у самой ноги, чувствую, обмякли... Теперь под Руссой веселей пойдет: «ЯКи» получаем! Какое сравнение, если взять тот год!.. Я тебе провозной дам. Столик снимем, из инспекторов кого прихватим, — он предвкушал поход, как бы уже давно с дальневосточником обговоренный. — У моей подружка есть, тоже с комбината...

— Точно, что «ЯКи»? — осторожно уточнил Горов, не решившись — да еще в присутствии сержанта — сделать это тотчас по оглашении новости.

— Или «ЛАГГи» возможны? — вопреки предостережению капитана, Житников не удержался от вопроса, мысль об Оружии жила в нем неусыпно. Формула, обдуманная и зашифрованная в четырех по-немецки написанных словах в книжечке, врученной ему на память Алькой, окончательно сложилась, когда выпускник авиашколы сержант Житников прибыл для прохождения службы на должность летчика в молодежный, недавно сформированный полк, — один из ста, которые еще предстояло создать; весь комсомольский призыв сорокового года ушел на пополнение ста полков, стоявших, как и самолеты, за словом «Оружие», и формула Егора, — формула поколения, называл он ее, — в окончательно сложившемся, законченном виде читалась так: «Родина вручает Герою Оружие во имя своей великой Истории». А вслух, воображая предстоящие бои, Егор говорил: «Нам добрые кони нужны, жеребцы!» И товарищи повторяли за ним: «Добрые кони нужны, жеребцы!»

— Под Москвой Шульца сняли, кавалера Рыцарского креста. Знаете, сколько наших собрал? — фронтовик, во все посвященный, взирал на темных людей с печалью. — Командующий ВВС издал специальный приказ... Сбивал по три штуки в день. И в основном — «ЛАГГи»... «ЛАГГ» госиспытаний не прошел, — добавил он, с силой сощурив один глаз.

— Быть не может! — воскликнул Горов.

— «Быть не может», — передразнил его Чиркавый. — Слушай, что говорят. Я с Васиными орлами Новый год встречал.

— Где? — Горов не то что не поверил — возможность подобной встречи показалась ему фантастической.

— В Москве, где же еще! — огрызнулся Чиркавый, задетый недоверием.

— Понятно, где же... Ляпнул, не подумав... Горов уже не Генштаб, не Главный штаб ВВС благодарил, а сердобольную хозяйку, милую бабусю, — ей обязан он встречей с фронтовиком, которому все известно и все доступно. Как изобразил Чиркавый прикрытие! Зрелище! А как рассказал о подбитом: «Пляшет на крыле, ура, живой...» Артист! Ничего этого Горов не видел, не знал, не представлял. И так же, как фронтовая жизнь, неведомая дальневосточнику, открыты Чиркавому заоблачные выси инспекции

ВВС.

— ...Встречал Новый год... Он на отца жаловался, дескать, зажимает, не дает генерала... жуть!.. Сказано: «ЛАГГ» госиспытаний не прошел», — значит, не прошел. Данные из первых рук.

— А в производство запущен? — Недоумение, если не вызов прозвучали в словах Горова.

— Что делать, если в нашей истребиловке одни тихоходы? — Чиркавый явно кого-то копировал. — Эталонный образец «ЛАГГа» показал скоростенку, его и поставили на поток. Несколько тысяч наклепали, потом отказались.

— Могут выделить из задела? — Горов смотрел Чиркавому в рот.

— Если командир лопух — запросто, — улыбнулся Чиркавый. — Запросто! — повторил он. — А вот такой башка, как мой майор Егошин...

— Михаил Николаевич?.. Вы знаете Егошина?..

— Отец родной!.. «Батя»!

Ах, бабуся, золото, какую встречу им подгадала! Оказывается, не вступись Егошин за своего пилотягу, дурного малого Беретку, на которого напала блажь промчаться с веселой подружкой по городу на подвернувшейся под руку «эмке», не было бы в строю военного летчика Чиркавого и все те «юнкерсы» и «мессеры», что сбиты им лично и в группе, гуляли бы в нашем небе... Велико же было искушение Горова сейчас же рассказать Чиркавому о ритуале посвящения в «Союз старых орлов», проходившем под руководством самого Михаила Николаевича, магистра «Союза». Таинство совершалось при свечах, с чтением стихов (не вполне печатных), с принесением на кинжале клятвы верности орлиному гнезду, орлиному племени. Связанный словом, в присутствии Житникова Алексей лишь с чувством поддакивал Чиркавому: «Душа командир Егошин, сердечный человек... А жена, Клава, — что за женщина!» Мог бы Алексей выложить фронтовику — Герою Чиркавому другую подходящую историю, рассказать, как генерал Хрюкин, тоже Герой, проводя инспекцию, поставил на кон свой портсигар, пообещав его тому из летчиков, кто лучше всех приземлится возле посадочного «Т». Но случай этот, позволивший Алексею отличиться, заслужить похвалу боевого генерала, не очень выгодно представлял самого Егошина, тоже пытавшего счастье; Горов решил, что лучше о нем не вспоминать.