Мгновение — вечность - Артем Анфиногенов

Огромное солнце, играя в глянце снежного наста, отполированного ветрами, ударило ему в лицо прежде, чем он что-то перед собой увидел: ослепленный, с навернувшимися слезами на глазах, Горов мчался вперед, ничего не видя, спеша приноровиться к сильному резкому свету.

Японца в небе не было.

Горов его не видел.

Разведчик, наглый нарушитель, исчез в слепящей синеве неба.

Иван и подошедший наконец Житников, занятые тем, чтобы не отстать, удержаться за метавшимся командиром звена, жались к Горову, веря ему, не сознавая ужаса происшедшего; японский разведчик потерян, упущен... Ушел.

После приземления Горов долго сидел в кабине, быстро остужавшейся, перед черными кругляшами приборов, — отброшенный назад, в прошлое, в самолетный класс, где он мог часами пребывать наедине с такой же приборной панелью учебной машины, все забыв, ничего, кроме делений и стрелочек, излучающих таинственный фосфоресцирующий свет, не видя, уносясь мечтами в будущее. Безвестный курсант Горов.

«Война! — прокричал над ухом Горова вскочивший на крыло молоденький посыльный из штабного балка. — Япония с воздуха напала на Америку!»

«Дежурство можно кончать, — добавил подошедший к нему Житников. — Сегодня агрессор на нас не обрушится...»

Оглушенный Горов молчал, не умея взять в толк, что вылет, возбудивший его против целой армады и тут же, едва дело коснулось отсечения одного разведчика, показавший, чего в действительности стоит летчик-истребитель Горов, — что этот позор пал на него по ходу мелкой самурайской акции, дешевой уловки, предпринятой в момент внезапного бомбардировочного удара по тихоокеанской стоянке морского флота Америки. Он чувствовал себя игрушкой в руках высшей силы.

«Сейчас так, — рассуждал сержант, — кто первым подготовился, чтобы напасть, тот и пан... Разведка у японцев сильная, они этим воспользовались, хорошо бы и нашим ушами не хлопать». — «Шпионов забрасывать? — проговорил наконец Горов. — Ты это брось, Житников...» Горов верил в братскую солидарность рабочих, знал ее силу, — ни одно буржуазное государство не имеет такого козыря. Солидарность трудящихся — вот наша опора, а не шпионы! Немецкий солдат, в ночь на двадцать второе июня перешедший к нам, чтобы предупредить о нападении фашистской Германии, — из рабочих. Наверняка из рабочих.

...Воспоминания о том, что не сбылось, живучи.

И сейчас, более года спустя, горечь пережитого саднила Горову душу; с формальной стороны, правда, все обошлось, но сказать, что вообще без последствий, нельзя... На фоне трагедии Пирл-Харбора, где несколько сот японских самолетов торпедировали американский флот, инцидент с одиноким нарушителем границы «Р-97» прошел спокойно. В рапорте по команде отмечалось, что «было поднято дежурное звено, но безрезультатно», акцент в донесении делался на решительности Горова, на дружном, без промедлений взлете звена, на слаженности посадки. Вслед за рапортом Горов был досрочно представлен к воинскому званию «капитан».

В двадцать три года получить в петличку «шпалу»!..

Горов затих. Тренировочные полеты свернул, маршруты и стрельбы тоже, оставил летчикам одни дежурства: как бы не пошли «дрова», аварии; случайность, ничтожная поломка, одно летное происшествие — и не видать ему «капитана»...

Выждал, получил.

Стал и самым молодым капитаном, и самым молодым командиром эскадрильи, и с рекомендацией командир полка не задержался... а что-то точило Горова изнутри. Бесславный рывок на «Р-97» жил в нем гулом мотора, потряхиванием кабины, вибрацией приборной доски... Солнце-огонь, ослепившее летчика, всходило и садилось, чтобы бередить его рану. Вдруг вспомнится ему молоденький посыльный из штабного балка, хотевший узнать, как расценивает летчик известие о Пирл-Харборе, и собственное молчание. Приступ какой-то немоты. Немоты и удивления перед сержантом Житниковым. Перед его невозмутимостью, перед его бойким, уверенным суждением о случившемся... Промедлил в небе, заждался сержанта. «Ошибка, допущенная в первоначальной расстановке сил, едва ли может быть исправлена в ходе всей войны», — говаривал Мольтке. Виновник его ошибки — Житников. Раньше надо было его бросить, идти одному. Принуди он, Горов, капитулировать японца, открой боевой счет, давно бы уже был на фронте. Продолжал бы счет...

— ...Товарищ капитан! — кричал Житников из клубившегося морозным паром, забитого людьми тамбура. — Я здесь! — Забаррикадированный «сидорами», он делал капитану ручкой, продирался вперед.

— Земляка встретил! — Сержант стоял перед ним, тяжело дыша, глаза его сияли.

— Хоть мать родную!

— На ходу вскочил в последний вагон...

— Отставание от поезда расценивается как дезертирство!

— Да здесь я, товарищ капитан, не отстал... Он Паулюса в плен брал!

— Кто?

— Земляк!

— Вы и рот раззявили, готовы эскадрилью бросить! Гитлера он в плен не взял?

— Ему эсэсовская охрана ногу прострелила!

— Какая охрана? Какую ногу? В газетах ни о какой стрельбе не было...

— Не было! — Объясняясь и тяжело дыша, Житников меньше всего думал о своей вине перед капитаном. А его погрузили в поезд с раздробленным коленом как участника капитуляции, проведенной Ильченко...

— Голову ему не зацепило? Осколком или чем другим?.. Капитуляцию проводили маршал Воронов и Рокоссовский!

— А брал Паулюса в подвале универмага Ильченко со своими бойцами!

Летчики навострили уши: подвал, последнее прибежище 6-й немецкой армии, универмаг, снимки которого поместили все газеты...

— Он первым проник в их убежище, Ильченко... Капитан примолк, отвалился к стене, на лицо его легла тень, — в тени, затаившись, узнавал Горов подробности последних минут великой, вдали от них прогремевшей битвы. Взвинченный выходкой Житникова, вновь на него взъевшийся Горов начало рассказа пропустил, а безвестному Ильченко, о котором талдычил сержант, воспротивился. Капитан готов был сколь угодно слушать о маршале Воронове, о генерале Рокоссовском Константине Константиновиче, о командарме Шумилове... Капитуляция! Кто где стоял, куда повернулся, что сказал, — история, при чем тут Ильченко? Но когда этот из небытия явившийся хохол крикнул бойцам «Наша взяла!» и птицей вымахнул через бруствер в сторону универмага, Горов взял себя в руки, воочию представив, как над обломками кирпичной стены поднялась — впервые за войну — белая тряпица, наволочка, поддетая штыком. Поднялась, затрепетала на ветру, взывая к вниманию и милосердию. И этот Ильченко из своего укрытия броском (бойцы за ним) туда, где галдят возбужденные, высыпавшие на мороз немцы. В темноте, не задерживаясь, не отвлекаясь на расспросы, — так велит ему чутье разведчика, — устремляется к черному провалу входа. До зубов вооруженная, сдерживающая себя охрана. Заросшие лица, гортанная речь... Вот оно, капище врага! Сумерки бетонного туннеля, необходимость двигаться на ощупь, вытянув перед собой руки... Офицерские, генеральские погоны в свете плошек... Целый выводок генералов. Принужденных к переговорам, выставляющих условия, предающих эти условия огласке педантично, пункт за пунктом, как будто составленный ими перечень способен что-то изменить, — разбитый генерал исстари сутяга... Что же Ильченко? На высоте: «Требую встречи с Паулюсом!» — говорит старлей Ильченко (справедливость всегда скажет лучше). Быстрый, глазастый, охвачен чувством «Наша взяла!», головы не теряет. Голова у него ясная. В лабиринте темных подземных ходов и как будто начавшихся переговоров знает одно: не упустить Паулюса.

Доступа к Паулюсу явочному парламентарию не дают.

Фельдмаршал нездоров, плохо себя чувствует, испытывает потребность в уединении.

Вместо содействия встрече немецкая сторона продолжает выставлять условия, перечисляет просьбы. В частности: не разоружать солдат в присутствии фельдмаршала. Слишком тягостная картина. «Его сердце этого не выдержит...» — «Заметано», — коротко говорит Ильченко, располагаясь в тесноте так, чтобы видеть раскрытую входную дверь, мимо которой могут провести Паулюса, а выражением лица, всей своей позой демонстрируя внимание к тому, что говорят ему генералы. Тем более что сказанное касается его, Ильченко, лично: немецким генералам в качестве представителя для переговоров надобен советский генерал. Полномочный, на уровне штаба Донского фронта, не ниже. «Подключим», — отвечает Ильченко, оборотившись в слух: какая-то возня поднялась за раскрытой дверью... Немецкие генералы ждут советского генерала, а детали предстоящей церемонии обсуждают, плодя параграфы и пункты, с ним, старшим лейтенантом: гарантировать Паулюсу безопасность, не учинять ему допроса, оставить денщика... Не для отвода ли глаз все это? Пользуясь заминкой — упрятать Паулюса... пойти на все, только бы не допустить его пленения?

«Немецкую охрану снять, свою поставить!»

Уралец, земляк Житникова, занимает пост у комнаты, в которой, как уверяют Ильченко генералы, находится фельдмаршал.