Путешествие на «Париже» - Гинтер Дана

Мальчик встрепенулся и посмотрел сначала на мать, потом на Веру.

– Это было давно, когда твой отец был еще маленьким мальчиком. Наверное, твоего возраста, – робко сказала Вера. Она не ожидала, что Эмма заведет об этом речь. – Однажды летом мы встретились с ним в горах.

– Как Дейзи и рыцарь! – просиял Макс.

– Нет, ничего особенно интересного тогда не произошло, – с грустной усмешкой сказала Вера. – Не было ни волшебства, ни убитых драконов. Но твой дедушка, Макс, был прекрасным человеком. Представляю, как бы он радовался, что у него такой замечательный внук.

Макс широко улыбнулся и с серьезным выражением лица повернулся к Вере.

– Можно мне вас кое о чем спросить?

Вера заерзала в кресле: неужели мальчик решил, что она его бабушка?

– Да, конечно, – выдохнула она.

– У вас есть еще сантимы?

Вера расхохоталась, но ее хохот тут же обернулся приступом кашля.

– Нам пора идти, – поспешно поднявшись с места, сказала Эмма. – Спасибо вам за гостеприимство.

– И спасибо за копилку! – встав рядом с матерью и прижимая игрушку к груди, воскликнул Макс.

Вера, не вставая с места, внимательно посмотрела на мальчика и погладила его по голове.

– Я, Макс, получила огромное удовольствие от знакомства с тобой, – хрипло проговорила она. – Миссис Рихтер, спасибо за то, что вы его ко мне привели.

Женщины пожали друг другу руки.

Когда мать и сын вышли из каюты, Веру потрясла наступившая в комнате тишина. Она не слышала ни завывания ветра, ни корабельной сирены, только наступившую после ухода мальчика тишину. Ей будет не хватать этого ребенка, хотя они едва знакомы.

– Мэм, мне кажется, жар у вас стал сильнее, – сокрушенно проговорила Амандина.

Не прошло и нескольких минут, а служанка уже переодела Веру в халат, уложила в постель и сделала ей новый компресс.

– Может, и так, – отозвалась Вера, – но я чувствую себя гораздо лучше и думаю, что даже в такой шторм смогу уснуть.

Для Жюли в ее плохом настроении – не говоря о нескончаемой тошноте – работа в столовой стала сплошным мучением. Она настолько ослабла, что глиняные тарелки казались ей невыносимо тяжелыми. Расставляя посуду, она двигалась вдоль стола и без конца думала о Николае. Она ощущала боль в ноющем теле, тяжесть медальона на груди, тоску от того, что он ее отверг, и изумлялась его представлениям о любви. После ее похода в машинное отделение в ней стал закипать гнев – смесь злости со стыдом за свою глупость. А в такой шторм подобные мысли сил не придавали.

Не в силах продолжать работу, Жюли тяжело опустилась на скамью. Положив голову на стол, она поглаживала край выемки для удержания на месте тарелки в штормовую погоду. Положив свою крохотную руку в выемку, Жюли подумала: хорошо бы и для нее нашлось устройство, способное удержать ее от падения. Прошла минута, другая, и Жюли почувствовала, как ей на плечо легла широкая, загрубевшая от ожогов рука Паскаля.

– Милая, – заговорил он, – вы бледнее привидения! Хотите что-нибудь съесть? Или выпить? Скажите мне, чего вам хочется, и я приготовлю. Вам сразу станет лучше.

Жюли согласилась на стакан воды и неохотно сделала глоток.

– Похоже, в третьем классе почти все пассажиры чувствуют себя так же паршиво, как вы, – продолжал Паскаль. – Остальные работники справятся с вечерней работой и без вас. Идите прилягте.

– Вы так думаете? – с надеждой спросила Жюли. – А мадам Трембле? Она меня сегодня уже один раз отругала.

– Об этом я позабочусь. А вы марш в постель! Надеюсь, к утру будете свеженькая, как дождик. Ой, зря я про дождик…

Повар грустно усмехнулся и нежно погладил ее по голове.

Жюли брела по металлическому коридору, и ей навстречу из спальни выскочила Симона. Она ринулась по направлению к столовой. Жюли, к своему удивлению, заметила, что Симона, при том что она на двадцать минут опаздывала на работу, нашла время нарумяниться, напудриться и накрасить яркой помадой губы. Может, она завела себе дружка? Наверняка кого-то из пассажиров третьего класса.

– Куда это ты? – с подозрением глядя на Жюли, спросила Симона.

Неужели она решила, будто Жюли снова идет в гардеробную?

– Я нездорова, – кратко ответила она. – Паскаль говорит, мне нужно отдохнуть.

– Всеобщая любимица, а? – язвительно хмыкнула Симона, но неожиданно надула губы, сузила глаза и сладко пропела: – Между прочим, я сегодня днем видела Николая. Он пришел сюда после обеденной смены.

– Что? – Жюли схватилась за стену, чтобы не упасть. – Что он сказал? Он оставил мне записку?

– С какой стати? – улыбнулась Симона. – Мы с ним о тебе не говорили.

Жюли открыла рот. А Симона, виляя бедрами, зашагала в столовую. Тяжело дыша, Жюли растерянно поплелась в спальню. Выходит, когда она спустилась в машинное отделение и обнаружила там только этот мерзкий матрас, Николай был здесь. Он все-таки пришел сюда. Усталая, она устремилась прямиком к своей постели, но ее внимание отвлек беспорядок на кровати Симоны: макияж, повседневная одежда, дешевые украшения. Жюли вспомнила ее хитренькую улыбочку. Интересно, что Симона задумала? О чем же они говорили, если не о ней?

Зависть Симоны уже не знала предела: сплетни, оскорбления, бесстыдная ложь… Не может быть, чтобы Николай не спросил о ней! А может, Симона взяла у него записку и порвала ее? Или когда он пришел сюда, она заставила его забыть, зачем он пришел? Прошлой ночью Николай сказал, что любит ее, но, может, ему все равно, что одна работница, что другая?

Жюли вынула из шкафчика роман Жюля Верна и легла на постель. Открыв книгу, она достала обе записки Николая. Она сердилась на него, но еще больше сердилась на саму себя. Пробегая глазами по тексту его ужасно безграмотных, выведенных причудливым почерком строчек, она язвительным шепотом стала читать слово за словом.

– «Когда в тот день Вы поймали мою шляпу, – это было знамением. – Да, знамением ее глупости. – Надеюсь, Деве Марии удастся смягчить твое сердце». – Скорее, размягчить ей мозг.

Из книги выпало письмо Лоика, и, глубоко вздохнув, Жюли подняла его с полу. Она сравнила старый, посланный из окопов конверт, надписанный корявым почерком брата, с записками Николая. Чистенькие листы со словами, выведенными в безопасном месте – на океаническом лайнере, – с одним-единственным намерением – ее соблазнить. Если бы только были живы ее братья! Они бы разобрались с подлецом, посмевшим оскорбить их младшую сестру.

Со слезами на глазах Жюли вспомнила один из разговоров с Лоиком, когда им было лет по двенадцать. Они сидели, свесив ноги, на дощатых мостках и рассуждали об истории, которую накануне вечером рассказал им отец. В «Нелепых желаниях» говорилось о том, как джинн предложил бедному дровосеку загадать три желания, а тот загадал такие ужасные желания, что в конечном счете его жизнь стала хуже, чем была прежде. Они с Лоиком грелись под солнцем и рассуждали, какие желания самые безопасные, и пытались придумать такие, которые ни одному джинну не удалось бы обратить во зло.

– Золото! – бросая камушек в воду, провозгласил Лоик. – С ним уж не прогадаешь. Или, скажем, найти сокровища на берегу Сены? Тут тебе сразу и приключение, и деньги.

– Но в рассказах жадность всегда оборачивается бедой, – возразила ему Жюли. – Мне кажется, лучше всего пожелать хорошей работы. Тогда ты сам заработаешь себе деньги.

Она бросила взгляд на океан и указала на огромный лайнер «Франция».

– Вот бы поработать на таком корабле! Приключение так приключение!

Они еще немного поговорили о богатстве, а потом Жюли смущенно упомянула свое менее практичное желание: она завела речь о мужской любви и преданности. Подразнив сестру, Лоик обнял ее за плечи.

– Я уверен, Жюли, что ты когда-нибудь найдешь себе хорошего человека. – Он улыбнулся. – А если не найдешь, всегда можешь рассчитывать на меня!

Жюли перевела взгляд на записки Николая – на буквы с завитушками, на льстивые слова, на необычный подарок. Похоже, ее желания сбылись. Она получила работу, о которой мечтала. Правда, приключением здесь и не пахло, работа была нудной, а жизнь под ватерлинией, без солнца и свежего воздуха, мерзкой. Что же касается мужской любви…