С тобой и без тебя. Нежный враг - Лесли Локко

Он повернулся на каблуках и вышел из отделения.

— О, прекрасно, — сказала Пэт Миллер, сжала губы и пожала плечами. — Ну, меня, по крайней мере, он никогда не любил.

Мадлен чуть заметно улыбнулась. Куда уже хуже?

Однако хуже быть могло. В восемь часов того же вечера зазвонил ее пейджер, так грубо оборвав дрему, которая считалась редкой роскошью. Она взглянула на сообщение. «Немедленно отчитаться в ординаторской». Она вскочила с места, пригладила волосы и надела туфли. Что могло случиться? Она бежала по коридору, а сердце бешено колотилось внутри. Как только она открыла двери в отдел, то поняла, что она сделала. Или, скорее, не сделала. Мистер Лэингг стоял у кровати Чарльза Мортимера с выражением негодования на лице. Мадлен едва не лишилась чувств. «Как я могла забыть?» — спрашивала она саму себя, просматривая вновь и вновь историю болезни, после того как немедленно приняла меры и из аптеки уже были доставлены нужные лекарства. Почему она не сделала этого сразу же, как только получила поручение утром? С горящими щеками она передавала мистеру Лэинггу карту, избегая его испытующего взгляда и пытаясь сохранять профессиональное спокойствие. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Ее шансы быть на хорошем счету в хирургической команде таяли на глазах. Скоро младшим консультантам станет известно, что Мадлен Сабо — рассеянная и неуклюжая, и даже стажеры не станут с ней работать. Команды сильно конкурировали между собой — попасть в лучшую было очень сложно. Да что, черт подери, с ней происходит? Она, смущенная, молча наблюдала, как мистер Лэингг обсуждает новый режим больного с персоналом медсестер. И при этом он ни разу не взглянул в ее сторону.

41

Бекки увидела их сразу же, как только вошла в дверь. Они беспорядочно стояли, прислоненные к стене на лестничной площадке. Она остановилась на пути к лестнице, подняла верхний холст и стала рассматривать каждую деталь.

— Чарли, подожди, — крикнула она наверх, — минутку.

Она отошла назад, смерив их оценивающим взглядом. Шесть работ в общей сложности — холсты, один больше другого, стояли один на другом. Интересно, подумала она, кто же художник.

Бекки посмотрела на картину. На ней было несколько планов. Закат, едва не фотографической точности и яркости… жемчужный и красный сияли в густых роскошных горизонтальных линиях поперек широких полотен. От кроваво-красного до самого бледного, нежного розового, почти прозрачного. Поверх всего были самые необычайные штрихи — картографические заметки… направление ветра, сила ветра, изобары, показатели барометра… она случайно знала о них из прогнозов погоды по телевизору. Очертания линий бурь, области высокого и низкого давления и построение электрических волн. Бекки стала внимательно всматриваться в рисунки, пытаясь прочитать их… может быть, это своего рода карта? Там были диалоги… написанные крохотными буквами названия… Роттердам, Ле Гавр, Кале, Лонг Бич, Монровия, Мыс Доброй Надежды, смесь заливов и портов со всего света. И вот, наконец, внизу работы… маркировка… которая походила на тысячи миниатюрных трафаретных меток… маленькие, странной формы овалы и продолговатые фигуры, которые покрывали всю поверхность заката и карты, где-то гуще, где-то реже. Невероятно, думала про себя Бекки, поднимаясь. Должно быть, понадобится вся жизнь, чтобы выполнить на холсте такое. Она посмотрела на другие полотна, там были похожие темы: из крупной чешуи перегруженное цветом яркое изображение фона, что-то вроде изложенной в письменном виде информации в среднем плане и штрихи, заполонившие все пространство на переднем плане. Рисунки были такие необыкновенные, что-то среднее между картографией, поэзией и живописью.

— Бекки! — позвал ее сверху Чарли. — Что, черт побери, ты там внизу делаешь? — крикнул он вниз.

— Иду, — машинально крикнула Бекки в ответ. Она быстренько взглянула на подпись художника — Саба Меретю. Необычно. Она поторопилась вверх по ступеням.

В понедельник утром она бодро шагала на работу. Мораг, владелица галереи, подняла глаза, когда Бекки вошла в дверь.

— Как прошли выходные? — спросила она, улыбаясь.

— Замечательно. Мораг, послушай. Я тут недавно кое-что увидела… у тебя не найдется минутки?

Тем же вечером спешившая на автобус Бекки находилась в приподнятом настроении. Она сделала это! Она смогла убедить Мораг не только взглянуть на картины, но еще и… если они ей понравятся, сделать выставку. Это было значимое событие, которого она давно ждала. Она работала помощником-куратором в маленькой галерее в Ист-Энде почти год. Это была потрясающая работа — она обожала ее. Она иногда не могла поверить, что ей приходится ждать так долго прежде, чем сделать что-то в конце концов с ее квалификацией искусствоведа и перестать притворяться, что однажды она станет художницей. Это как раз и произошло во время их встречи с Амбер и Мадлен в Лондоне два года назад. Теперь Амбер была добросовестным журналистом в престижном лондонском «Файненшл дайджест», а Мадлен оказалась доктором Мадлен Сабо и планировала стать первоклассным хирургом. А Бекки… что ж, она временно работала секретарем, когда они все вместе встретились за ужином. Тогда был странный вечер — все трое снова собрались спустя почти два года. После того как Бекки последний раз видела ее, Амбер вдруг решила вернуться в Нью-Йорк. Она провела два года в какой-то местной газете, набираясь опыта, как она им объяснила. Она хотела быть абсолютно уверенной, что никто и никогда не сможет обвинить ее в том, что она извлекает выгоду из своего имени или контактов Макса. Материал был низкосортный — местные новости; маленькие происшествия; появление нового члена женской сборной по американскому футболу — тем не менее у нее была своя колонка, и она могла гордо об этом говорить. Бекки запомнила, как она сидела напротив нее за столом, замерев от восхищения. Мадлен закончила обучение в ординатуре и, конечно же, получила место, где она могла спокойно готовиться к следующему этапу своей карьеры в Лондоне. Когда же Бекки стала рассказывать про свои дела — что ж, ей было почти нечего сказать. Она выпила за их успех и, утирая слезы, поклялась, что, когда они в следующий раз встретятся, она тоже сможет похвастаться своими достижениями.

Что было примечательно, так это как молниеносно все встало на свои места, едва она успела задуматься над этим. Она увидела рекламу в газете в понедельник после ужина.

«Требуется помощник-куратор. Новая альтернативная галерея. Живопись, включая фотографию, скульптуру, помощь в организации. Опыт предпочтителен, но не обязателен». Бекки даже толком не знала, что означает слово «альтернативная». Она сложила заметку, начиркала резюме и вложила его в конверт, надеясь, что из этого что-нибудь выйдет. На следующий день она прошла собеседование, а еще через день уже работала. Мораг, владелица галереи, в свои тридцать с лишним лет была жизнерадостной женщиной, которая приехала из Глазго и получила работу точно так же, как это сейчас сделала Бекки, — получила степень искусствоведа в Школе искусств Макинтоша… и просидела четыре года, бездействуя, удивляясь, почему никто не предлагает ей работать. Тогда она жила с шотландскими художниками, официантами и секретарями в маленьком чердачном помещении на Шарлотт-стрит в Ист-Энде, и именно тогда ей пришла мысль, что пришедшие в упадок здания этого района — подходящие места для выставок — точнее, выставок картин, которые не выставляли галереи Вест-Энда. Сначала их было несколько: ее галерея, основателем которой она являлась; выставочные помещения, которые располагались вниз по дороге на Шоредитч-Хай-стрит; Кавальер на Бинхэм-стрит и недавно открывшийся в музее «Виктории и Альберта» Институт искусств на Ривингтон-стрит. На улицах восточнее Ливерпуль-стрит было множество начинающих художников, живущих на чердаках над заброшенными магазинами, и Мораг знала их почти всех. Медленно росла ее репутация в умении распознать хорошие вещи приходящих и уходящих художников или определить шедевр. Она провернула два больших успешных дела за те три года, как открыла галерею. Это значило, что у нее в банке лежала некоторая сумма, и это давало ей возможность рискнуть пару раз.