Голубица в орлином гнезде - Шарлотта Юнг

– Нет, – сказал Эббо. – Все наши союзники умерли; и когда монах явился требовать их останки, ему отвечали, что неприятель их унес, и что даже голова моего деда была послана в сейм.

Все собрание единодушно подумало, что граф хочет воспользоваться отсутствием ясных доказательств убийства, случившегося восемнадцать лет назад, и посеять раздор между союзниками; очевидно было, что никакое другое место, кроме Спорного Брода, не достигло бы предполагаемой цели.

Тем не менее, права Эббо могли быть оспариваемы; во-первых, по случаю его несовершеннолетия и недоказанной смерти отца; во-вторых, потому что два вельможи предъявляли свои права на землю. Президент Ульрих, мейстер Годфрид и еще несколько членов собрания решили отложить работы до совершеннолетия барона, когда он, приняв присягу подданства, мог бы добиться точных границ своих владений. Но это мера не согласовалась с предприимчивым духом Морица Шлейермахера и с выгодами торговцев и продавцов вина, которые постоянно страдали от недостатка моста и боялись ждать еще четыре года, в течении которых молодой человек, подобный барону, мог поддаться наследственным родовым побуждениям или Брауквассер мог вернуться в прежнее свое ложе. Сам Эббо настоятельно просил, чтобы немедленно приступили к работам, несмотря на все препятствия.

– Это будет вам стоить и споров и крови, – сказал строго мейстер Годфрид.

– Разве можно добиться чего-нибудь порядочного без ссор и крови? – с жаром спросил Эббо.

– Это вопрос, который юность не может решить, – сказал со вздохом мейстер Годфрид.

– Нет, – возразил президент, – если бы было иначе, то кто бы отважился на какое-нибудь предприятие?

Совет разошелся, и юные бароны отправились в замок. Они молча ехали более часа, как вдруг Эббо заставил вздрогнуть брата, спросив его неожиданно:

– Фридель, о чем ты думаешь?

– О том же, о чем и ты, – отвечал Фридель, проницательно взглядывая на него.

– Нет, нет, Фридель, – отвечал Эббо мрачно. – Это чистая выдумка старой змеи, чтобы помешать нам отнять ее добычу.

– Несомненно… а все же я не могу не думать о том рассказе генуэзского купца про благородного германца, проданного маврам его врагами!

– Какой вздор! Эта история слишком недавняя, чтобы касаться нашего отца!

– Я тоже ничего не предполагаю. Но почему же граф выражает сомнения насчет его смерти?

– Ба! – поспешно отвечал Эббо. – Разве ты не слыхал сотни раз, как погиб наш отец? Неужели такой честный человек, как Гейнц, захотел бы нас обманывать?

– Не умышленно, конечно! Но все же я хотел бы навести справку в той гостинице, где была расставлена западня.

– Содержатель ее, изменник, кончил жизнь, как и следовало ему. Его колесовали год тому назад, за убийство ярмарочного торговца. Разумеется, дорого бы я дал, чтобы знать, где погребено тело моего отца, и с почетом схоронить его в часовне эрмитажа. Что же касается предположения, что он жив, то я не желал бы, чтобы эта выдумка достигла до моей матери, из боязни разбудить ее давно уснувшее горе.

– Ты прав, – сказал Фридель, – у матушки не будет ни минуты спокойствия, если только она себе вообразит, что наш отец заключен в Шлангенвальдской башне или на каком-нибудь мавританском корабле.

– С другой стороны, – сказал Эббо, – это сомнение избавило бы нас от наглого преследования господина Казимира… Но нет… все-таки лучше молчать.

За этой речью последовало молчание Эббо, который оставался мрачен и задумчив до возвращения в замок; но, свидевшись с матерью, он, казалось, только и старался заботиться о ней, рассказывая о прекрасных гравюрах на дереве мейстера Годфрида, о ревматизме тети Иоганны и о всех новостях города и страны. Одна из них была довольно важная: говорили, что император был болен в Линтце; гангрена поразила его ногу, и врачи поговаривали отнять ее, что было страшнейшей операцией в XV веке. Что касается Фриделя, он скромно пошел к Гейнцу в конюшню, и там, опираясь на спину старой кобылы, уцелевшей тоже от убийства, просил его снова рассказать ему подробно о смерти отца, чем Гейнц никогда не утомлялся; но когда Фридель, внимательно выслушав, спросил, уверен ли он в смерти своего господина? старый ландскнехт обиженно ответил:

– Неужели вы думаете, что я покинул бы его, если бы в нем оставался хоть признак жизни?

– О, нет, добрый Гейнц, я только хотел бы знать, почему ты видел, что он уже умер?

– Ах, господин Фридель, когда вы раза два побываете в сражении, то не спросите меня, как я отличаю жизнь от смерти.

– Разве обморок не похож на смерть?

– Я не говорю, что неопытный юноша не мог бы ошибиться, но это невозможно тому, кто так близко видал резню. Но к чему все эти расспросы, господин Фридель?

– К тому, – сказал Фридель тихо, – но брат не хочет, чтобы это знала наша мать… к тому, что граф Шлангенвальд спросил, можем ли мы доказать смерть отца нашего.

– Доказать ее!.. Старая змея хорошо знает, что вашему отцу не было выбора между жизнью и смертью, после страшных трех ран, нанесенных ему! Господин Фридель! Я благословлю день, в который увижу, что вы или брат ваш поквитались со старым злодеем.

– Мы все думаем, что он хотел только воспрепятствовать нашим намерениям. А все-таки, Гейнц, я хотел бы знать все, что произошло после твоего отъезда. Нет ли какого слуги в гостинице, нет ли какого Шлангенвальдского партизана, у которых бы можно было что-нибудь разузнать?

– Клянусь св. Гертрудой, – грубо отвечал Шнейдерлейн, – если вы не довольствуетесь показаниями такого человека, как я, который пожертвовал бы жизнью для спасения вашего отца, то не знаю, кто может вас удовлетворить!

Фридель поспешил его успокоить, сказав, что верит ему безгранично. Но в то время, как Эббо все более занимался предполагаемой постройкой моста, Фридель предавался мечтам, и не раз проводил в глубоких размышлениях целые часы в любимом своем убежище около пруда Глухаря. Христина, разумеется, заметила, что в то время, как один из сыновей ее, более чем когда-либо странствует по уединенным вершинам гор, другой проводит время, сидя на месте.

Мейстер Мориц Шлейермахер был постоянным гостем в замке, и казалось, общество его было приятно Эббо. Это был энергичный, предприимчивый человек, хотя еще молодой, но опытный и прекрасно умевший обращаться с дворянством, сохраняя свою независимость и избегая всего, что могло бы оскорбить эту гордую породу; таким образом, он приобрел над Эббо влияние, которое никто не подозревал, кроме матери, начинавшей бояться, чтобы оно не имело действия на тесный, до сей поры, союз обоих братьев. Если бы она могла знать действительную причину, разделявшую обоих братьев без их ведома, то ее сердце еще бы более страдало.