Голубица в орлином гнезде - Шарлотта Юнг

Вольфганг, граф Шлангенвальдский. Иероним, граф Шлангенвальдский, его кузен».

Затем следовал длинный список имен союзников Шлангенвальдских. Широкая печать, с изображением геральдической змеи Шлангенвальдов, была приложена к этому документу.

– Негодяй! – вскричал Эббо. – Это вызов!

– Вызов! – повторил Фридель. – Да ведь вызовы запрещены законом.

– Законом! Ему мало дела до законов! Разве так поступают с лигой? Ведь мы дали клятву, что не будем защищать сами себя.

– Нам надо жаловаться маркграфу Виртенбергскому, – сказал Фридель.

Действительно, им одно только и оставалось в настоящем случае. Хотя такой образ действий и не нравился Эббо, но он так недавно еще принял присягу, и совесть не позволила ему нарушить ее. Кроме того, ни один из враждующих ни в каком случае не мог завладеть замком другого, и Эббо оставалось только вымещать свою досаду на беззащитных шлангенвальдских крестьянах. Оставалось только рассказать все маркграфу, который в качестве предводителя Швабской лиги должен был оказать ему правосудие. Не медля долго, Эббо стал собираться в путь и выбирать людей для конвоя; он настойчиво требовал, чтобы Фридель остался с матерью. Ни за что на свете Эббо не хотел признаться, что в этом случае советы и поддержка сэра Казимира были бы для него весьма нелишними.

С сильным беспокойством смотрела Христина на удалявшегося сына; отъезд этот живо напомнил ей тот роковой отъезд, что оставил ее вдовой. Фриделю также тяжело было отпускать брата без себя; но он понимал, до какой степени было необходимо, чтобы он и несколько воинов, остававшихся в замке, появлялись по временам на всех пунктах, открытых для неприятеля; было необходимо, чтобы никому не пришло в голову об отсутствии владельца. Фридель старался успокоить мать, говоря, что по всей очевидности, на Эббо не могут напасть врасплох, как то случилось с их отцом.

Несколько времени спустя голубое знамя возвратилось благополучно в Адлерштейн, но Эббо был мрачен и раздражен; маркграф Виртенбергский обошелся с молодым бароном безукоризненно вежливо, но прочитав вызывающее письмо, рассмеялся и сказал, что это ничтожная выходка со стороны Шлангенвальда, и что лучше всего не обращать на это никакого внимания.

На кражу быка и на побои вассалов маркграф очевидно смотрел, как на вещи слишком ничтожные, чтобы обратить его внимание. В качестве имперского барона, сэр Эбергард обязан был защищать границы своих владений; ему предоставлялось полное право вешать грабителей, пойманных на его землях, а лига не была обязана смотреть за его быками.

Эббо рассказал все подробности своего свидания с маркграфом какому-то рыцарю, который делал с ним часть обратного пути из Штутгарта. Тот объяснил ему, что в этом приеме, со стороны маркграфа, нет ничего удивительного; что Шлангенвальд не только его старинный друг, но что еще к тому же Виртенбергский маркграф требует для себя Швабию, как Лен; следовательно, прямое подчинение Эббо императору, без посредства маркграфа, не могло быть приятно для последнего.

– Что же делать? – спросил Эббо.

– Сожгите несколько хижин, принадлежащих Шлангенвальду, – отвечал рыцарь.

– Но несчастные крестьяне не виноваты.

– Да, да! Посмотрели бы вы, откажутся ли они ограбить вас при первом случае. «Давайте и берите» – вот правило империи. Пошлите в ответ Шлангенвальду такой же вызов с длинным списком имен, и научите его уважать вас.

– Но я дал клятву не прибегать к самоуправству.

– Что ж вы через это выиграете? Если лига не хочет охранять ваши интересы, – охраняйте их сами.

– Я буду жаловаться императору и уведомлю его, как управляется лига.

– Молодой человек! если бы император обязан был смотреть за безопасностью света в собственных владениях, ему и одного этого дела было бы уже слишком много. Вам надо бы иметь за себя у императора какого-нибудь ходатая, который бы мог защищать ваше дело лучше, чем вы сами, своим правдивым разговором. Нет ли у вас сестры, которую бы вы могли выдать за какого-нибудь знатного барона, который бы поддержал вас, и силой руки и своими советами?

– У меня только брат-близнец.

– А! так вы Адлерштейнские близнецы! Кажется другой Адлерштейн искал союза с вашей матушкой. Да, лучшей поддержки вы не могли бы найти, он и молодой король Макс все равно, что два пальца на одной руке.

– Это невозможно! – сказал гордо Эббо. Уверенный, что услышит точно такой же совет и от мейстера Годфрида, Эббо раздумал ехать с ним советоваться. Некоторое время, Гейнц и Гатто надеялись даже на возвращение старых привычек, а сердце Христины наполнилось смущением и боязнью, когда сын объявил, что Шлангенвальд будет наказан за все свои злодеяния при первой дерзости, какую себе позволит.

Эта первая дерзость сделана была в начале зимы. Шайка рейтаров опустошила отдаленное поле, где Ульрих засевал скудный запас ржи. Известие об этом вовремя дошло до замка, и близнецы, в сопровождении Гейнца, Коппеля, двух конюхов из Ульма и толпы крестьян, внезапно напали на грабителей, затушили огонь и преследовали врага до самой деревни Шлангенвальд.

– Сожгите деревню, господин барон! – кричал Гейнц, разгоряченный победой. – Будут они знать, что значит жечь наши поля.

Но бедные, полунагие крестьяне выбежали из хижин, бросились на колени перед молодыми баронами и молили пощадить их во имя больных детей, старых бабок, лежащих в постели и хворых отцов! Эббо отвернулся; жгучие слезы затемняли его глаза.

– Что нам делать, Фридель?

– Не надо жестокостей, брат.

– Но нас обвинят в трусости.

– Бесчестно было бы мстить этим ни в чем неповинным беднякам, – сказал Фридель, и бросился останавливать Коппеля, зажегшего уже пучок сухого хвороста и готовившегося бросить его на крышу хижины.

– Крестьяне, – сказал растроганный Эббо, – а не обижу вас. Вы не отвечаете за злодейства вашего господина. Но идите к нему и скажите: если он хочет встретиться со мной с копьем и мечом, – он узнает, чего стоят Адлерштейны!

Крестьяне в порыве благодарности бросились ему в ноги, но Эббо поспешил удалиться, и быстро поднялся на гору. Щеки его сильно вспыхнули, когда он вспомнил, но слишком поздно, что на вызов посмотрят, как на хвастливую выходку мальчишки. Вскоре Эббо доехал до хижины, где он увидал пленника, которого строго сторожили два крестьянина.

– Веревка готова, сеньор барон, – сказал старый Ульрих, – и дуб также еще крепок, как и тогда, когда ваш дед приказал повесить на нем трех ландскнехтов в один день. Ждем только ваших приказаний.

– Ну, так исполняйте это грустное дело, и ничего мне более о нем не говорите, – сказал Эббо, направляясь к ущелью.