Волк Севера (ЛП) - Дункан M. Гамильтон

трупа на достаточное расстояние, и ему не придется беспокоиться о приближении животных. Он разжег костер и растянулся рядом с ним, стараясь, чтобы как можно больше тепла попало на его раненое колено.

В пламени было что-то успокаивающее. Он почувствовал, как напряжение, о котором он даже не подозревал, ослабевает, когда тепло огня охватывает его. Он разогнул колено, которое также получало пользу от тепла. А вот рана на груди была совсем другим делом. Кровотечение остановилось, но края раны были горячими на ощупь и имели зловещий вид. Он знал, что дело плохо. Вулфрик с содроганием подумал, где побывали когти белека, прежде чем распороть его грудь — возможно, в кишках несчастного оленя или кабана.

На данный момент все, что он мог сделать, это позволить теплу костра успокоить его ноющее тело и отдохнуть. Столько всего произошло, а он все никак не мог взять в толк. В его детстве многие вечера проходили в мечтах о том, что он сделал за последние несколько дней. Трудно было отделить воображаемые события от того, как это происходило на самом деле. Казалось, что его память перегружена, и он рискует все забыть. Он закрыл глаза, и сон не заставил себя долго ждать.

29

Когда Вулфрик проснулся, его била неудержимая дрожь. Его кожа была холодной, но он был покрыт капельками пота. Он чувствовал себя слабее, чем когда-либо прежде. Голова пульсировала, даже сильнее, чем когда он был на Высоких Землях по пути к Скале Джорундира.

Он боролся с чувствами и развел огонь. Под золой еще оставалось несколько угольков, которые охотно принялись за хворост и дрова, отложенные Вулфриком накануне. От тепла ему стало легче, но он все равно дрожал. Он откинул края меха и посмотрел на раны, нанесенные клыками белека.

Струпья, которые накануне были темно-красными и черными, теперь приобрели желто-зеленый оттенок — верный признак того, что рана была серьезной, если жар и головная боль еще не говорили ему об этом. Впереди у него было еще много пути. Лихорадка должна была усилиться, прежде чем ему станет лучше. Он твердо решил не умирать здесь, не после всего, чего он достиг.

Он протянул ладони к огню, чтобы в последний раз прикоснуться к его теплу, прежде чем встать и погасить его. Он тяжело поднялся и с гримасой взвалил на плечи свой рюкзак. Кожа на его груди была натянута, и движение мучительно тянуло ее. Он чувствовал, как по животу стекает жидкость — кровь или гной, он не хотел знать, что именно. В животе появилось тошнотворное чувство.

Вульфрик сосредоточился и погрузился в свои мысли, заставляя ноги идти дальше. Это был тот же механизм, который он использовал все те годы, когда Родульф и его друзья превратили его жизнь в ад. Он научил себя отвлекаться от того, что происходит с его телом, и отправлять свой разум в другое место. Пусть он не мог контролировать то, что происходило с его телом, но он всегда мог контролировать то, что происходило с его разумом. Он мог выбирать, что впускать, а что не впускать.

Сейчас его тело подавало ему всевозможные плохие сигналы: слабость, усталость, тошнота, боль. Даже его разум грозил предать его, головокружение и головная боль заставляли его с трудом возводить мысленную стену, за которой он мог бы укрыться. Все, что ему нужно было сделать, это сказать своим ногам, чтобы они продолжали идти. Он повторял себе это снова и снова. Продолжай идти. Не останавливаться. Не останавливаться. Как бы он ни старался, он не мог заглушить боль. Она звучала так громко, что он не мог спрятаться от нее в дальнем уголке своего сознания.

Он должен был попробовать что-то другое. Он судорожно искал в глубинах своего сознания любое воспоминание, любой проблеск счастья, за который он мог бы ухватиться и цепляться за жизнь. Он нашел одно.

Снова было лето, и он был мальчиком. Он сидел под деревом на краю деревни, с которого открывался вид на пастбища и Высокие Земли. Было тепло, и воздух благоухал пастбищными цветами. Листья дерева шелестели под легким ветерком, и Адалхаид была рядом с ним. Они смотрели, как меняются тени на горных вершинах, как вечернее солнце опускается за ними, не произнося ни слова. Достаточно было просто быть вместе.

Она никогда не могла долго молчать — всегда находилось что-то, что она видела и хотела убедиться, что Вулфрик не пропустил, — но это воспоминание, его любимое воспоминание, было мгновением, застывшим во времени. Этот краткий миг тишины и счастья длился до тех пор, пока он мог удержать его в памяти. Он хранил его, когда ему было совсем плохо, потому что оно всегда вызывало улыбку на его лице и удовлетворение в сердце. Сейчас он молился, чтобы это спасло ему жизнь. Он попытался представить себе разговор, что могла бы сказать Адалхаид в этот прекрасный момент. Он пытался представить себе ее голос, но не мог вспомнить, как он звучит.

Время от времени ему нужно было принимать решения, которые вырывали его из хлипкого убежища, которое он построил. Повернуть налево у ручья, повернуть направо у скалы, проверить, не проглядывает ли солнце сквозь полог леса, чтобы убедиться, что он идет правильно. Временами казалось, что самые простые решения могут ошеломить его. Но потом он снова погружался в свои мысли, хотя с каждым разом путь туда и обратно становился все труднее.

Вулфрик едва заметил, когда стемнело. О том, чтобы остановиться, не могло быть и речи. Если он сядет, то уже никогда не встанет. Где-то впереди, в темноте леса, он услышал смех Адалхаид; счастливый, музыкальный. Он заставил себя идти на звук, зная, что когда он достигнет ее, он будет в безопасности. Ее голос разносился между деревьями, побуждая его идти дальше, зовя его к себе. Он не мог придумать ничего лучше, чем ее теплые объятия, запах ее волос. Пошатываясь, он шел вперед, больше всего на свете желая добраться до нее.

Утешение было первой мыслью Вулфрика, когда он открыл глаза. Он понятия не имел, где находится. Темнота ничем не помогала. Он всматривался в темноту, пока его глаза не начали привыкать. Он начал различать очертания — стул, знакомый стул, стол, тоже знакомый. Он был дома. Как он сюда попал?

Он чувствовал себя усталым, но уже не больным. Его тело было жестким и болезненным,