Синдром Фауста - Джоэль Данн

– Абби, – придвинул я к себе бокал с вином и слегка пригубил, – знаешь, в чем твоя ошибка?

– Скажи, буду знать.

– Во-первых, ведьмой я тебя никогда не считал. Ты – самая наиобычнейшая женщина на свете. Как девяносто девять из ста, что проходят по улице.

– Зато ты – яркая индивидуальность… – последовал ответ, но я лишь насмешливо улыбнулся.

– А во-вторых, только чтобы доказать, что это вовсе не так, ты готова натянуть на себя любую маску: стервы, ведьмы, фам-фаталь…

Собственно, я выдал ей индульгенцию. Но она пришла в бешенство: на ее лице проступили пятна.

– Какой монолог! – попробовала она оборвать меня.

Но я продолжал как ни в чем не бывало.

– У тебя это – своего рода легкая мегаломания. Звездный комплекс: знайте, я совсем не похожа на других!

– Нашелся мне оригинал! Тоже мне – философ-самоучка…

– Да нет, конечно. Я, Абби, тоже – обычный человек. Самый, кстати, рядовой. Как и Руди, между прочим. Но мы с ним себя никому не навязывали.

– Однояйцовые близнецы. По цвету тоже…

Не могла она иначе… Я покачал головой и посмотрел на нее пристально. Она не дура, сразу поймет, что меня задело.

– Да нет, ты ошибаешься, только по духу…

Она покраснела:

– Ты опять во всем видишь расовую проблему.

– Ладно, оставим. Дело в том, что Руди попал в необычную ситуацию. Но и в ней он будет вести себя как обычный человек.

Абби не могла бы признать свое поражение, даже если бы очень захотела. Стиснув губы и затем, натянув на них улыбку, она предложила:

– А хочешь, я расскажу о тебе нечто такое, что мне, по-твоему, знать было бы не положено…

Я усмехнулся и постучал пальцами по столу:

– Ваш кон, леди!

В ее глазах забегали искорки удовлетворения:

– Я ведь о твоих шалостях наслышалась, Чарли. Правда, поздновато, но все же…

– Ну-ну! – с шутовским видом я пригубил бокал и подмигнул.

– Ты стал слишком близко якшаться с черными экстремистами и попал под подозрение в ФБР. А уж там, пронюхав об этом, стали давить на твоего дружка и его мамашу.

Я выпил оставшееся в бокале вино и насмешливо бросил:

– Люблю, когда меня раздевают женщины… – пошлость всегда вносит разрядку в излишний драматизм обстоятельств.

– Так, как это делаю я, тебе не понравится! Это ведь она тебя спасла, Чарли: Роза! Сказала, что ту ночь ты провел у нее в постели… Это так?.. И какой она была? И вправду тигрицей?..

Я сглотнул слюну. Мертвые сраму не имут…

– Если бы ты отреагировала иначе, я бы подумал, что говорю не с тобой. Месть – самый сладкий из всех ядов, но он губительно действует и на мстителей тоже. Ты слишком стереотипно мыслишь, Абби. Кстати, это и мешало в тебе Руди больше всего.

Я хотел лишь показать ей, что ее месть бесполезна. Но она, возможно даже чуя это, не могла с собой совладать.

– А правда, что, опасаясь слежки, ты на всякий случай попросил Руди отнести весь компромат к его горячо любимой мамочке? У тебя-то ведь так ничего и не нашли…

– Видишь ли, Абби, если я даже скажу – нет, ты что, поверишь? И я снова должен буду доказывать, что ты не права? Зачем мне это надо? Чтобы покрасоваться перед тобой?

– Ладно, – усмехнулась она, – а правда, Роза взяла с тебя клятву, что ты никогда больше не будешь совать носа в политику?

– Если хочешь…

Абби зло улыбалась:

– Вот тебе и причина, почему пламенный бунтовщик стал холодным циником. Как же она тебя убедила, Чарли, а? Или чем?

Но я не дал ей вовлечь себя в скандальную перепалку.

– Абби, Абби… – покачал я головой. – В тебе говорит горечь. И злость. На всех! И на меня, и на себя в том числе тоже.

– С чего ты это взял?

– Тебя подвели твои нравственные устои. Вот ведь какой злой может быть ирония, а? Даже побывать в сауне секса с Руди ты позволила себе только в последнюю вашу ночь. Там ты, наверное, и сбросила с себя впервые латы своей добродетельности, не так ли? Не в тридцать лет, даже не в сорок…

– Он и это тебе рассказал?!

Я пожал плечами.

– Мы, конечно же, должны боготворить своих родителей, – посмотрел я пустой бокал на свет. – Но и они не безгрешны. Иногда стоило бы предъявить им счет за свои комплексы. Кажется, твоя мамочка в этом отношении перестаралась.

– А твоя?

– Умерла слишком рано. Мне только-только исполнилось семь. И потом – она ведь не была такой интеллигентной…

– Ты – самовлюбленный тип, Чарли.

– Вся твоя злость сейчас от одного, Абби: тебе надо найти мужика. Просыпаешься одна. Бродишь по пустому дому, как привидение. Прыгаешь до изнеможения через свою прыгалку…

Она устало откинулась на спинку стула. Глаза у нее были закрыты, губы сжаты. Я видел, как она поднялась, собираясь уходить, но остановил ее.

– Абби, одиночество еще хуже. Оставайся, я постелю тебе в кабинете.

Она рухнула там на тахту, как срубленное дерево. А ночью пришла ко мне.

– Чарли, – сказала она, – я не могу сейчас быть одна…

Я понимал, что поступаю как подонок. Но не мог ей отказать. В конце концов, Руди сейчас плевать на это. Я подвинулся. Раньше я ни за что не позволил бы себе ничего подобного.

В тот момент я был уверен в одном: отдаваясь мне, она, несомненно, мстит Руди…

РУДИ

– Бедная Румыния, – сказал Нику и выругался.

Он изрядно выпил, и теперь все, что раньше копил в себе, вдруг хлынуло наружу в потоке ненависти ко всему свету.

Мы сидели в дешевой греческой забегаловке. В оконном проеме в стене перед нашим столиком изредка мелькал колпак усатого повара. Он передавал официанту тарелки с шашлыками и кебабами.

Пахло жареным мясом, овощами и острой приправой. Это невозможно объяснить, но в таких дырах еда в большинстве случаев отчего-то вкуснее, чем в самых фешенебельных ресторанах. В коллизии изыск – простота безыскусность нередко берет верх. Наверное, потому, что она естественней.

– Бедная Румыния! – повторил Нику снова.

Но теперь грохнул по столу рукой так, что зазвенели рюмки.

– После византийцев – венгры, потом на целых пятьсот лет – турки. Мало было – еще на полстолетия русские…

Мелькнувший в окне поварской колпак замер: разносивший тарелки официант повернулся в нашу сторону. Но Нику не обратил на них внимания:

– Для Запада вся наша Восточная Европа – задворки. Там носы морщат в нашу сторону: мы, видишь ли, – плебс, а они – аристократия.

Я его не перебивал: в таких случаях лучше, чтобы скопившийся пар злости и ожесточения вышел наружу, тогда станет легче.

– А ты вот походи по стройкам, по гаражам, по фермам – повсюду мы, иностранные рабочие. Нас эксплуатируют и обирают. Но мы бесправны. И молча все сносим. А что, скажешь, делать? Всюду – презрение и равнодушие…