Спецназовец. Взгляд снайпера - Андрей Воронин

оттянул ствол, досылая патрон в патронник. Холодное дуло прижалось к правому виску распростертого в кресле человека. Гунявый с усилием сглотнул, протолкнув в пищевод остаток еды, и спустил курок. Пистолет коротко, глухо хлопнул, сильно толкнувшись в ладонь, и тело с простреленной головой завалилось на бок. Гунявый вложил пистолет в мертвую ладонь, направился было к выходу, но потом, не удержавшись, вернулся и вылил в рот все, что оставалось в бутылке.

Проверив, на месте ли украденные деньги, он надвинул на глаза расшитый золотыми листьями козырек давно вышедшего из моды синего кепи с надписью «US NAVY» и, никем не замеченный, покинул квартиру. Никому не нужный в этот глухой час лифт дожидался его здесь же, на площадке. Гунявый спустился на первый этаж, вышел из подъезда и, пьяно пошатываясь, скрылся в темном лабиринте внутридворовых проездов.

* * *

Полковник Басалыгин выглядел не ахти – мешки под глазами, нездоровый, сероватый цвет лица, розоватые белки – и был мрачнее тучи. Грузно ссутулившись в кресле, он наблюдал, как его подчиненные в неполном составе усаживаются за стол для совещаний. Поверх его головы на них строго смотрел действующий президент – естественно, не во плоти (тьфу-тьфу-тьфу, не приведи господи!), а отпечатанный типографским способом на дорогой мелованной бумаге и взятый в строгую рамку под стеклом. По контрасту с обрюзгшей физиономией Мамонта его лицо выглядело особенно свежим, холеным и значительным.

Воистину, если бы глава государства мог в данный момент видеть теплую компанию, состоящую из мрачного, явно с похмелья полковника и парочки подчиненных ему офицеров убойного отдела, процесс реформирования отечественных правоохранительных органов пошел бы гораздо более высокими темпами и стал бы куда более жестким, чтобы не сказать жестоким. Если Басалыгин выглядел просто скверно, то майор Молоканов и капитан Арсеньев являли собой зрелище уже не столько предосудительное, сколько возмутительное. У капитана была перебинтована голова и расцарапана щека, а Молоканову кто-то подбил оба глаза, из-за чего тот смахивал на объевшегося гнилых фруктов и оттого недовольного жизнью лемура. Нижняя губа у него была рассечена и распухла, а левое ухо было вдвое больше правого и цветом напоминало спелую сливу. При этом оба, как и Басалыгин, демонстрировали явные признаки могучего похмелья. Они расселись по своим обычным местам, бросая одинаково вороватые взгляды то друг на друга, то на стоящий посреди стола в окружении перевернутых кверху донышками стаканов графин с водой. На полковника они избегали смотреть вовсе, и в этом не было ничего удивительного.

– Так, – дождавшись, когда за столом прекратится всякое шевеление, произнес Басалыгин. Это слово упало в тишину, как двухпудовая гиря на паркет. – Хороши, ничего не скажешь. Красавцы! – Он без необходимости заглянул в лежащую перед ним на столе бумагу и покачал головой. Сделано это было осторожно, словно полковник боялся расплескать ее содержимое. – Вы сами-то помните, что вытворяли ночью?

Молоканов бросил на него короткий косой взгляд и снова уставился в крышку стола.

– Честно говоря, не очень, – неохотно признался он.

– Оно и видно, – сказал Басалыгин. – Могу вам сообщить, что вы наконец допрыгались. Если дать этому делу законный ход, из органов вы вылетите с треском, как пробка из бутылки.

Арсеньев протяжно вздохнул, отчего по кабинету прокатилась волна густого перегара, а Молоканов едва заметно пожал плечами, как бы говоря: воля ваша, чему быть, того не миновать.

– Два офицера уголовного розыска, – с отвращением продолжал Басалыгин, – цвет и гордость московской милиции… Тьфу! Перепились как свиньи, устроили пьяный дебош… И где – в баре для голу… гм… для гомосексуалистов!

– Где?! – растерянно переспросил Арсеньев, а Молоканов в молчаливом изумлении устремил на полковника взгляд мутных с похмелья, заплывших синяками глаз.

– Каким ветром вас туда занесло, не понимаю, – сказал тот. – Вы что, того?.. Тоже из этих?

– Прошу прощения, Павел Макарович, – упавшим голосом вклинился в начальственную филиппику Арсеньев. – Вы хотите сказать, что это нас гомики так отделали?

– Представители сексуальных меньшинств, – поправил Басалыгин. – Правда, там, в баре, их было подавляющее большинство.

– То-то же я все утро голову ломаю: кто это мне всю рожу когтями располосовал? – пробормотал Арсеньев. – Ну, дела…

– Хватит! – Полковник довольно сильно хлопнул ладонью по столу, отчего успевший впасть в похмельное полузабытье Молоканов подскочил на стуле и выпрямился. – Имейте в виду, голубчики: если бы не обстоятельства, я бы с вами и разговаривать не стал, а просто пустил бы вот этот протокол, – он помахал в воздухе бумажкой, что лежала у него на столе, – пустил бы этот протокол по инстанциям, и уже назавтра духу вашего здесь не было бы. И вы оба прекрасно знаете, что здесь, в этом кабинете, никто бы не стал по вам плакать.

– За что же нам такая великая милость? – сдержанно вызверился Молоканов.

Арсеньев сделал короткое незаконченное движение в его сторону, словно хотел, дотянувшись через стол, заткнуть напарнику рот, коротко глянул на полковника и отвернулся.

– Сейчас объясню, – многообещающим тоном произнес Басалыгин. Он демонстративно посмотрел на стенные часы, которые показывали без четверти двенадцать. – Полагаю, спрашивать, готовы ли у вас индивидуальные планы мероприятий по поиску и задержанию Зулуса, бессмысленно, ответ написан на ваших физиономиях. Спрашивать, что вы так бурно праздновали, я тоже не буду – мне это неинтересно. И о милости говорить рано. Если это дойдет до генерала, решать вашу судьбу будет он, а не я. Для информации: судьба ваша висит на волоске, и в зависимости от того, как повернуть дело, оно может кончиться не просто позорным увольнением из органов, а сроком. Солидным сроком!

– За драку в баре? – позволил себе усомниться Арсеньев. – Или за это… как его… преследование сексуальных меньшинств? Так это еще бабка надвое сказала, кто кого преследовал!

– Как мило, что вы ничего не знаете, – хмыкнул Басалыгин. – Именно сегодня, сейчас, сотрудники подчиненного мне убойного отдела сидят и хлопают непроспанными гляделками: а что случилось? Мы что, нашалили?

– А что, бар – это еще не все? – блеснул проницательностью Молоканов. – Валяйте, товарищ полковник, добивайте. После известия о том, что я пытался провести приятный вечерок в баре для голубеньких, мне уже ничего не страшно.

– Пристрелить бы вас к чертовой матери, подонки, – с отвращением процедил Басалыгин. – Кстати, а где ваш третий мушкетер? Щеглов где? Если верить протоколу, в баре его с вами не было.

– Так мы