Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

я, подошел к дивану и повнимательнее вгляделся в лицо спящего. И мозаика в памяти стала постепенно складываться в ясную картинку.

Незнакомец на Европейском вокзале, назвавший меня Саладином Акбаровичем.

Там, правда, была еще бородка — аккуратная такая бородка, обрамлявшая круглое лицо. Но эта растительность — дело, так сказать, исправимое.

А вот на посольском приеме, когда он же разносил дринки, бороды не было.

Изменилась и прическа: волосы другого цвета, прилизанные, покрытые лаком — все как полагается.

Он, очевидно, и стрелял в меня в переулке. Одинокий солист со скрипкой, снабженной глушителем. Но не только там встречались мне эти черты лица. Я нагнулся, повернул его голову, вглядываясь. Да, совершенно очевидно — на этом лже-Павле была специальная тонкая маска.

…Послышался звук снаружи: подъехали. Через минуту постучались в дверь.

Я на всякий случай взял автомат и пригласил войти.

Пароль, отзыв — все в порядке, это был человек из «Реана». Я приказал прибывшему дожидаться группы, передал найденную в кармане у неизвестного коробочку с ампулами и сказал Наташе:

— Ну, поехали? Она кивнула.

Уже в машине я, не удержавшись, спросил:

— Жалеешь, что оказался не тот?

Она ответила не сразу:

— Нет. Но тут же добавила: — Пока — не жалею. Иначе…

Что «иначе», так и осталось при ней. Впрочем, не зря сказано в суре семьдесят четвертой: «И мы погрязали с погрязавшими». Так что ни кого не станем винить. Право это — не у нас.

До жилья Наташи, ставшего для меня уже достаточно привычным, мы добрались не без препятствий; хотя то были, если можно так сказать, препятствия приятного свойства, ни ей, ни мне никакими бедами не грозившие. Скорее напротив.

Я намеревался свернуть с МКАД на Ярославку, но меня остановили. Эта дорога была закрыта, надо было съезжать на параллельную. Ничего не оставалось, только подчиниться. Жизнь в Германии научила меня уважительно относиться к полиции. Запрет относился, естественно, ко всем машинам. Я все-таки вышел поинтересоваться, в чем дело, и тут только разглядел колонны военной техники. Что это значит? Военный переворот? Но этого не может быть! И тут ко мне подошел офицер из оцепления, чтобы поторопить с отъездом. Мне пришлось предъявить документ — не журналистскую карточку, — и это очень хорошо подействовало. Офицер отдал честь и объяснил, что это войска двигаются на специальный подмосковный тренировочный плац для репетиции парада в честь столетия Победы. Столь ранняя подготовка объяснялась тем, что парад предстоял грандиозный, этого требовала столь круглая дата. И не исключено, что она совпадет с не менее важным, чем победа 100 лет назад, событием в истории России. Я кивнул ему, заглушил мотор, попросил полусонную Наташу обождать немного и прошел за оцепление. Увидеть перед собой и, может быть, даже потрогать руками боевую мощь моей родины — для меня именно сейчас было чем-то очень близким к счастью.

Я всегда любил не только Военно-Морской Флот, которому отдал столько лет, но и армию. И последние двадцать с лишним лет видел ее разве что по TV. Но ящик не передает тепла и запаха разогретых боевых машин, солдатских комбинезонов и сигарет, кожи и смазки; микрофоны не улавливают того, что говорится не на публику, а между собою; объективы камер не заглядывают солдатам в глаза. Именно всего этого мне не хватало, и сейчас я спешил утолить свой голод по этой информации, хотя никакого оперативного значения для меня она и не имела.

Я неторопливо шел вдоль колонны техники. Шел и думал о том, как ухитрилась армия выжить в тяжелейшие для нее (и для других тоже) девяностые и последующие годы — полураздетая, полуголодная, недовооруженная, разучившаяся побеждать, недоумевающая относительно своего будущего, запутавшаяся в реформах, до конца не понятных даже их авторам, потерявшая уважение в мире и — что куда важнее и горше — в собственном народе. Что удержало ее от полного разложения? Боевая слава предков и воинская честь? Разумеется; но одной чести, одной страстной любви, одних талантов недостало бы. Нужны были деньги; и когда они со временем появились, золотые семена упали на добрую почву. И пошли в рост…

Вот они, российские войска наконец, совсем рядом. Колонна остановилась.

Здесь были тяжелые машины, крейсеры полей, — огромные, но удивительно маневренные ракетные установки, оснащенные новейшими компьютерами, восхитительно-страшные даже в неподвижном безмолвии. Дальше можно было заметить боевые машины пехоты. Не исключено, что те модели, которые я недавно видел далеко за пределами России, или уже что-нибудь поновее.

Возле них солдаты разминали ноги, тлели редкие сигареты. На меня никто из офицеров не обращал внимания — доверяли своему оцеплению.

Тут движение колонны возобновилось. Она шла мимо меня упруго и напористо, и я остановился. Мне было приятно думать о празднике, к которому готовились войска. Но чтобы он начался и завершился так, как нужно было для России, мне надо было еще поработать…

Я повернул назад и возвратился к машине. Офицер из оцепления снова отдал мне честь, я кивнул в ответ. Машина стояла на месте, Наталья спала, пристроившись боком на сиденье. Хрюкнул стартер. Мне пришло в голову, что стоило бы заехать в отель, посмотреть — что же там произошло, а главное — забрать мои записи и все прочее, что было мне дорого; но жаль было женщину, и я направился прямо к уже ставшему немного родным и мне жилью.

У себя дома она быстро уснула — наверное, нервная перегрузка сказалась.

Такие дозы были не по ней, их даже лошадиными не назовешь — дозы для динозавров. Даже для меня было многовато. Однако у меня нет такого убежища от стресса, как сон, возникает, наоборот, бессонница. Конечно, от нее есть прекрасное лекарство — грамм сто или двести, в зависимости от привычки. Но сейчас я не мог позволить себе ничего подобного: до утра оставалось немного, и надо было сохранять форму. Потом, когда все завершится, может быть, и отведу душу.

Оставался один способ: расслабиться и думать о чем-то постороннем, интересном, увлекательном. Я поискал — и не нашел ничего более приемлемого, чем попытка окинуть единым взглядом всю ситуацию, в которой мы оказались перед решающим днем.

Вообще самым удивительным сегодня представлялось то, что недруги России, хорошо понимая смысл и значение происходящего и никак не желая такого развития событий, все же позволили нам сделать то, что мы сделали и собирались теперь завершить. Потому что ведь могли и не позволить.

Соединенные Штаты оставались Соединенными Штатами, Тихоокеанский блок вовсе не терял силу, но продолжал набирать ее, бывшие наши вассалы, внешние