Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

До середины строя от Стаса было метра три. Он разжал руку, раздался хлопок, сработало зажигание запала. А дальше, как в замедленном кино. Я увидел, что «жопа» запала, такой маленький кругляшок впился в плечо Стасу. Он бывает при отбросе горячим. Строй замер. А Марзоев нагнулся, поднял гранату и отшвырнул ее через голову вниз, в лощинку.

– Понятно? Главное – не паниковать.

За спиной грохнул разрыв. Слегка поморщившись, Стас отколупнул приварившийся к коже белый кругляшок.

– А теперь еще один момент. Не всегда вы метаете гранаты. Метают и в вас. Что делать сейчас – покажу! Саня, пойдем?

Мне было совершенно безразлично, куда и зачем зовет меня Стас. Я бы пошел с ним куда угодно и в любое время. Спускаясь в лощину, Марзоев пояснил:

– Найдем ямку, бросим пару гранат и ляжем к ним головами.

– А глубокая ямка? – поинтересовался я. – Это ведь у немецких гранат углы разлета были другие, а наши? Ты пробовал?

– Сейчас попробуем, – засмеялся Стас.

Он был человеком, который напрочь истреблял в окружающих робость, постыдный страх и трусость.

На гребне стояла рота десантников. А мы нашли колею глубиной сантиметров пятнадцать, встали лицом друг к другу и по команде «три» положили в нее расчекованные гранаты, одновременно упав на землю.

Не знаю, как это выглядело со стороны, но ощущений у меня было минимум. Толчок, двойной тугой удар, запах пыли и гари. Все. Пара гранат взорвалась почти одновременно в полуметре от наших голов.

(Тешу себя надеждой, что никто не станет проделывать нечто подобное на основании моего скупого описания. Не забудьте, рядом со мной был настоящий десантник! Он погиб в воздухе. А прощальным салютом полковнику Марзоеву послужил взрыв детонировавших при ударе о землю гранат от подствольника. Об этом мне рассказал полковник Борис Подопригора, своими глазами видевший гибель вертолета «Ми-8» в сентябре 2002 года над Ханкалой.)

Тренировки в лощине шли день за днем. Через неделю я с удивлением, а точнее, с тайным самодовольством обнаружил, что большинство моих пуль поражает цели. А по поводу метания гранат в какую-нибудь щель или дыру ко мне подходили за советом солдаты. Но я ничего не мог толком объяснить. Дело в том, что и стрелял, и метал гранаты и штык-нож я исключительно левой рукой. Ну такой вот уродился. И к тому же совершенно не ощущал разницы между левой и правой половиной. В строю хоть сено-солому вяжи. Ну, преувеличиваю, конечно. Поэтому учитель был из меня никакой. Если душевно расслабляюсь, так и стакан левой рукой держу. Бывало, многие обижались. Приходилось извиняться, объяснять. Просто на улице, где я вырос, была такая незатейливая игра... камушки в какую-нибудь дырку забрасывать.

Фамили чой

К майским праздникам выдали первую чековую получку. Когда раздал долги, оказалось, что весь мой потенциал составляет шестьдесят рублей. Из них тридцать ушло на разную мелочь в магазине, а на остальные я купил чаю. Мне нужен был настоящий чай.

Томная и беспощадно раскрашенная афганской косметикой «полевая жена» одного из штабных начальников, к которой я зашел не помню зачем, держала разноцветные чайные жестянки в качестве украшений. Они были запечатаны. Потом. Дома. В Союзе. А здесь, в Афгане, можно и солдатскую труху заваривать. Но я так не хотел и дал двадцать чеков совершенно незнакомому афганцу в аэропорту, чтобы он в Кундузе выбрал самый лучший чай. Только не «парфюмерный» «Седой граф», как упорно именовали «Ярл Грей» – чай, пропитанный бергамотовым маслом. Что за охота к кипятку с одеколоном? А по поводу «Седого графа» – так народ смущал мужик в белом парике, изображенный на банке. Не иначе – «граф».

Афганец не обманул. Чай оказался великолепным. Я уже упоминал, что это был «Фри стар». Никогда потом не встречал такого названия, да и чая тоже.

Перед праздниками в аэропорту на «майдане» – площади – бывало оживленно. С дальних точек подтягивались «спецы» – бородатые, загорелые мужики с цепкими глазами. Они пытались как-то пристроиться в жидкой тени в ожидании бортов на Союз. В расположение частей их не пускали. Командование ревниво следило, чтобы «советники не проникали» на территорию частей. Почему? Скорее срабатывала зависть – они получали в десять раз больше офицеров, да и потом «спецслужбы», чужой глаз! А какие там «спецслужбы» – смех один! Всех нас попросту дурили и использовали в своих целях мудрые, расчетливые афганцы. Они, якобы воюя, не взрывали мосты, ЛЭП, заводы. Напротив, обрастали добром – строили двухэтажные виллы, заводили магазины и новых жен. Главное действующее лицо в Афганистане был торговец. Коммерсант. И надо сказать, по тому времени, их нищие в принципе лавчонки завораживающе действовали на меня. Там было все для человека.

Ну ладно. Это бесконечная тема о том, как советские идеологи не учли, что с потребительским рынком мы впервые на «общенародном» уровне столкнемся в Афганистане и погрязнем в нем с таким же удовольствием, как буйвол в жаркий день в жидкой черной грязи.

Итак, проходя мимо группки таких бородачей, я услышал вежливую просьбу о том, где бы попить водички. Прозвучала она из уст широкоплечего, круглолицего «спеца». Потертые джинсы, выгоревшая майка. Меня озадачили его глаза. Умные, внимательные. Он, видимо, был старшим в этой группе.

– Да пойдемте со мной. Тут рядом.

Так я познакомился с Александром Барласовым. «Потомственным чекистом», как он себя сам называл, питерским майором из уголовного розыска. Я налил новому знакомому чаю.

– А ребята там ваши, может, они тоже попьют?

– Ну, если можно.

Вот так с группы «Кобальт» из Тулукана и началась моя дружба со «спецами». Одни привели других. И редакция постепенно превратилась в перевалочный пункт и «явочную квартиру». Меня это устраивало. Новые, нескучные люди, новые сведения. Здесь заработал основной закон разведки: информацию получает тот, кто ею делится с другим. Но я получал больше. Для чего? Хотелось понять, что на самом деле происходит вокруг. Насколько можно доверять афганцам. Спецслужбы, скрывая данные друг от друга, я имею в виду моих знакомых, не скрывали многое от меня. Я не был конкурентом по службе. И мой интерес им был понятен: журналист, корреспондент, «хабарнигар» – любитель новостей. А еще у меня была пишущая портативная машинка «Москва». На ней «спецы», уединяясь, печатали отчеты. А потом давали мне на редакционную корректуру. С грамотой у многих было неладно.

Они были нетребовательны. Помню одного подполковника милиции, он просил все время позволить лечь спать на крыше машины.

– Мечта у меня такая. Под звездами выспаться на Востоке. У нас на «точке» не особо на крышу сунешься.

Мечту свою он осуществил в полной мере. Бойцы, завидя его, без напоминания забрасывали на крышу автотипографии матрас и подушку.

Махно как-то высказал сомнение в том, что нам нужно такое количество гостей. Я помню свой ответ:

– Епископ должен быть странноприимен. И вообще – это наши люди. Вот поедешь в «глубинку», тебя там тоже примут.

Вот этого Игорю не нужно было. Ехать куда-то. Он был мудрым, хоть и молодым. А я своими боевыми походами, едва ли не по три в неделю, видимо, вытравлял какой-то несознательный страх или вину? Доказывал что-то себе? Ведь формально никто меня не заставлял. Ни в каких приказах выхода на боевые, когда они оформлялись, я не числился. И, в случае чего, оправдания мне не ждать.

О правилах проживания «спецы» были осведомлены. Два дня – гость, на третий – член коллектива. Ищи себе занятие на пользу обществу. Думай о пропитании. К солдатам не лезь, не командуй, даже стакан не проси помыть. Это было строго. Оружие положи в сейф. Во хмелю не бузи. Впрочем, еще раз скажу: народ был совестливый, по-своему интеллигентный.

Один раз на часок зашли «бородачи» особой породы – «грушники». Об одном из них мне сказали, что он внук Федора Гладкова. И тоже Федор. На вид внуку известного писателя было около сорока лет. Значит, полковник.