Осень Атлантиды - Маргарита Разенкова

Таллури попятилась:

— Я, пожалуй, лучше уйду. Пока не вошла. Женщина расхохоталась:

— Нет уж, входи. Да входи же, я не кусаюсь! — она схватила Таллури за рукав и втянула внутрь, захлопнув за спиной дверь.

И прихожая, и атриум, и приемная с высоченным, под самую крышу, потолком оказались так же сумрачны и пустынны, как и внешний облик дома: ни треножников, ни красивой мебели, ни зеркал. Голые стены. А по стенам — светильники. Только в центре приемной — диван с наброшенным на него изысканным гобеленом, а перед диваном — небольшой низкий столик со стеклянной столешницей. На столике — какоето устройство со вставленными в него кристаллами разной формы и цвета. Диван, столик и устройство на столике — вот и все предметы огромного гулкого зала.

— Ну, тебя я знаю. А я — Боэфа. Или тетушка Боэфа, если хочешь. Когда мой хозяин был ребенком, я была его кормилицей и няней. Теперь, когда он стал жить один, — ее взгляд омрачился, — я здесь и кухарка, и экономка, и привратница — в общем, за всех. Впрочем, ему так мало нужно, что я легко справляюсь. Сейчас я пойду на кухню, а ты посиди здесь.

Перспектива остаться одной в этом пугающе мрачном месте была так ужасна, что Таллури невольно вскрикнула:

— А можно мне с вами?

— Со мной? В кухню? — изумилась Боэфа. — Гости в кухню не ходят!

— Я помогу вам что-нибудь делать, — умоляюще смотрела на нее Таллури, — или расскажу что-нибудь, чтобы развлечь!

— Меня? Развлечь? Вот так да! — рассмеялась негритянка. — Пожалуй, стоит согласиться на последнее. Помогать-то мне незачем. Да тебе и не полагается. Надо же, — удивленно проговорила она сама себе уже по пути в кухню, — до нее никому и в голову не приходило посетить мою кухню. Сидели как миленькие в приемной. А после визита отправлялись восвояси. Хотя я очень надеялась, что это общественное служение как-то оживит его, вернет к общению с людьми. Всё напрасно! Никакой перемены. Всегда одно и то же: полчаса, ритуальное угощение, формальные вопросы — и дело к стороне. А тут — «Не выпускай ее, Боэфа. Эта девчонка запросто уйдет». Те-то сами не уходили нипочем. Может, рассчитывали на дополнительные подарки? Как считаешь?

В кухне негритянка принялась за кастрюли и миски, что-то готовила, чистила фрукты, орехи, смешивала молоко с чем-то душистым. И напевала себе под нос странный, не привычный уху Таллури мотив.

Таллури села в уголок, около стола.

— Можешь мне что-нибудь порассказать, — добродушно «разрешила» Боэфа, орудуя венчиком в высоком бокале, похожем на древний кубок.

— Ну-у, — задумалась Таллури, болтая ногами на высоченном стуле, — я могу стихи почитать или спеть. Из истории много знаю. Хотите?

— Значит, так, — деловито распорядилась Боэфа, — для начала — спой. А потом расскажешь, что он тебе подарил. Очень уж я люблю об этом. Правда, думаю, что и с тобой он обошелся всё тем же набором.

— Набором… да… — несколько обескураженно подтвердила Таллури.

Она стала петь, песню за песней — все, что приходило в это время в голову, а потом принялась за рассказ о содержимом подарочного короба.

Боэфа слушала с удовольствием. Сласти она пропустила, лишь покивала. При упоминании о книге обернулась к Таллури всем своим крупным телом, не переставая, однако, взбивать содержимое бокала. На украшениях — венчик застыл в воздухе, а глаза негритянки, и без того на диво круглые, округлились окончательно. А когда Таллури дошла до красного платья, Боэфа вдруг швырнула на стол и бокал, и венчик, и, крикнув: «Сиди! Сейчас я вернусь!», куда-то убежала. Когда же вернулась, запыхавшись и утирая вспотевшее лицо, Таллури показалось, что глаза служанки вот только что были полны слез, но та успела их спрятать. О том, чтобы закончить рассказ о подарках и дойти до императорского разрешения на посещение Срединных Островов, теперь не могло быть и речи. Таллури подозревала, что последнее может шокировать Боэфу окончательно и бесповоротно.

— Так и есть, — голос служанки господина Джатанга-Нэчи был то ли печален, то ли удивлен, то ли разом и то и другое. — Так и есть, это ее платье, нашей малышки.

— Ее?.. — пролепетала Таллури, не рассчитывая на пояснения, но собеседница неожиданно легко продолжила, словно они все утро это обсуждали.

— Да. Платье его дочери. Вернее, она его так и не надела. Не успела дорасти, ведь ей было всего лет пять, когда… когда… — она не закончила и горько разрыдалась.

У Таллури захолодело сердце. Значит, господин Нэчи не всегда был военным, «жрецом войны»? Была семья — жена, дочь, дом, наверное, бывал полон гостей. Что за горе посетило этот дом? Чему она становится невольной свидетельницей?

— И платье, и украшения, которые он тебе подарил, всё было для нее, для маленькой Кассии! Ну и подарок он для тебя приготовил, — Боэфа вдруг перестала плакать и ошеломленно уставилась на гостью: — Почему же тебе? Отчего — тебе? Я могла бы понять, — рассуждала она вслух, — если бы ты похожа была на Кассию. Но нет, ты — полная ее противоположность и по внешности, и по характеру, да и старше ты ее намного. По возрасту ты аккурат между малышкой и ее матерью, госпожой Джатанга. Они ведь их обеих… — Боэфа уткнула полное лицо в ладони, и ее плечи судорожно затряслись.

Таллури сцепила ладони и сжала зубы, еле удерживаясь, чтобы не разрыдаться вместе с негритянкой. Наконец та успокоилась, утерла лицо и со вздохом проговорила:

— Вот, значит, как он решил распорядиться вещами Кассии. Что тут можно сказать? Одно из двух: или его сердце окончательно заледенело, и все равно уже, кому их отдать, и тут уж исцеления не жди. Или — слабая надежда у меня еще теплится — ты сможешь вернуть его…

Она не договорила — со двора раздался какой-то шум, стукнула входная дверь, и низкий голос пророкотал на весь дом:

— Боэфа!

— Иду, мой господин, я здесь! — немедленно отозвалась служанка, схватила стеклянную чашу, плеснула в нее какой-то красной жидкости из глиняного кувшина и, выбегая из кухни, крикнула Таллури уже совсем другим, озабоченным и деловым, тоном: — Ступай скорее в приемную. Ему не понравится, что кто-то разгуливает по дому.

Но Таллури и не подумала срываться с места и бежать в приемную. «Вот еще! — упрямо решила она. — Стану я метаться по дому! Я не делаю ничего предосудительного!» Не торопясь, спустила ноги со стула и появилась на пороге приемной одновременно с хозяином: господин Нэчи, сбрасывая на ходу плащ и отстегивая кинжал от пояса, вошел из прихожей, она — со стороны кухни.

Некоторое время они стояли, присматриваясь и не отводя взгляда один от другого. Затем господин Нэчи резким движением головы откинул со лба черную прядь (она взметнулась, как крыло, открыв излом аристократической брови) и обернулся к служанке: