Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

вышел, оставив меня наедине с бьющимся сердцем и сладким смятением…

Как ни странно, но после неудачного визита родственников графиня-мать стала относиться ко мне ещё мягче. В то время как я ждала от неё упреков, холодного молчания или хотя бы намёков на то, что Арсений, защищая меня, нанёс урон фамильным связям.

Но ничего подобного не случилось. Графиня не встала на мою защиту открыто… это было бы чудом, но она хотя бы промолчала. А в наших с ней новых отношениях её молчание значило очень много.

Я думаю, графиня и раньше недолюбливала своего деверя и его надменную супругу. Их высокомерие, даже по отношению к ней, должно быть задевало её гордость. И поступок сына, выгнавшего их, нашел в её душе отклик…

Через день после случившегося мой мир снова закрутился вокруг стекольного завода мужа и фарфорового цеха. Особенно, когда по заводу разнеслась потрясающая новость: в Петербург приезжает знаменитый мастер, Карл Мортенсен, чтобы учить русских художников тонкой подглазурной росписи.

Меня охватил такой жгучий восторг, такая жажда попасть в его ученицы, что сердце заколотилось. Но тут же нахлынула и трезвость. Да кто я такая? Простая провинциальная художница, о которой никто и не слышал. И как я покину Васеньку? А главное — Арсений никогда меня не отпустит. Он хоть и понимал меня лучше всех, но почему-то ревновал меня к моим коллегам, хоть и старался не показывать виду. Достаточно вспомнить, как он отослал за границу Егора, с которым у меня сложились теплые, дружеские отношения. Так что мысль о Петербурге была моей несбыточной мечтой…

Тем временем на заводе царило ликование. Наша партия фарфора, отправленная в столицу на смотр, удостоилась высочайшей похвалы. Говорили, что сам государь отметил изящество форм и яркость росписи Туршинского фарфора.

Сегодня я пришла на завод как обычно. И едва зашла в чертёжную, как там вмиг наступила неестественная тишина.

Все как один подняли головы от столов и уставились на меня. Но не с осуждением, а с каким-то смущённым любопытством.

Хм, что происходит?

Я невольно поправила складки юбки, проверяя, не запачкала ли я по дороге платье.

Первым пришёл в себя Свиягин, мой строгий, но всегда справедливый начальник. Он подошёл ко мне, и на его обычно спокойном лице застыло едва скрываемое потрясение…

— Настасья Павловна, — начал он необычно торжественно, — если вам сегодня потребуется, то вы можете покинуть завод в любое время. Без вопросов.

Я оторопела ещё больше.

— Павел Дмитриевич, что вы такое говорите? Я только вошла, только к работе приступить собралась. За что вдруг такие милости?

Он вздохнул.

— Настасья Павловна, мне-то вы могли бы и довериться… — в его голосе послышалась откровенная обида.

Я совсем перестала что-либо понимать.

— Довериться? В чём? Объясните, ради Бога, что случилось?

— Из Петербурга вернулись наши работы. Те самые, что хвалили. Их уже разместили в образцовой комнате. Всё на своих местах. Пойдите, взгляните…

Он больше ничего не добавил, только кивнул в сторону выхода.

Во мне всё затрепетало от странного, щемящего предчувствия. И я, не помня себя от волнения, почти выбежала из чертёжной и быстрым шагом направилась через двор к небольшому зданию у самых ворот.

Именно там находилась образцовая комната, хранилище лучших изделий завода. Его история и гордость.

Войдя внутрь, я замерла.

В самом центре, на отдельном столике с бархатным покрывалом, стояли они. Мои статуэтки, в которые я вкладывала всю душу. И которые официально считались работами главного художника завода Свиягина.

Но я сама его об этом настоятельно просила, поэтому ни о какой досаде и зависти к нему не могло быть и речи.

Сейчас фарфор выглядел ещё прекраснее, будто столичный воздух добавил ему лоска.

От радости у меня перехватило дыхание, и я медленно, будто боясь спугнуть это видение, подошла ближе к столу. Непроизвольно опустила взгляд на небольшую латунную табличку у основания одной из моей композиции.

Там было выгравировано название серии, а ниже фамилия автора — Н.П. Туршинская!!

Я не поверила своим глазам…

Глава 55

Я не поверила своим глазам. Замерла, словно вкопанная, уставившись на сияющие латунные буквы. Туршинская. Мне пришлось крепко сжать веки и взглянуть снова.

Нет, это не мираж. Буквы написаны ясно и чётко, они навеки вечные впечатаны в металл!

Сердце застучало так бешено, что в ушах зазвенело. Весь мир сузился до этой латунной таблички. Туршинская… Это могло означать лишь одно — то была воля Арсения, это он приказал. Он открыл тайну, которую я так тщательно хранила всё это время.

Выходит, он более не желал, чтобы его жена оставалась в тени, скрываясь под именем простой заводской художницы Настасьи Вяземской.

Отчего меня охватил оглушительный восторг — он признал меня! Он вывел меня из тени, поставив моё имя рядом с творением моих рук! Но от этого осознания неописуемая радость тотчас смешалась с леденящим ужасом…

Разве это не означало, что моя тихая, привычная жизнь, полная уединенного труда и простого человеческого общения, кончилась? Теперь я для всех — графиня Туршинская, хозяйка, которая из-за своих господских причуд снизошла до работы на собственном заводе. На меня уже обрушились любопытные взгляды, шёпоты и отчуждение. А совсем скоро последует спесь одних и подхалимство других… И для меня всё в корне переменится!

Не помня себя, я выпорхнула из образцовой комнаты и почти побежала через двор к главному дому. Ноги сами понесли меня туда.

Я влетела в кабинет мужа, забыв о светских условностях и стуке в дверь.

Арсений стоял у окна, спиной ко мне, но по едва заметному напряжению в его плечах я поняла — он меня ждал.

— Арсений! — вырвалось у меня. — Ты велел? Ту табличку повесить?! — задыхаясь, вымолвила я такой глупый вопрос, ответ на который и так был очевиден. Ведь эту тайну знали только двое — я и он. Для других я так и оставалась женой его помощника, господина Карпова, от которого я якобы скрывалась.

Арсений медленно обернулся.

Лицо его было спокойно, но в глазах горел тот самый решительный огонь, который я так хорошо знала и всё еще боялась.

— Да, Настасья, — голос его звучал ровно, без тени сомнения. — Я велел. Более того, я уже отправил официальные письма в Академию художеств и в редакции главных газет. Твоё авторство будет признано публично.

— Но зачем? — воскликнула я, подступая ближе. — Мы же условились! Ты обещал, что пока работа над кружевным фарфором не закончится… а это всего лишь первые успехи! Ты мне говорил…

— Я многое говорил, — перебил