Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

невежество и один сплошной вред? Но даже если он меня не поддержит, я всё равно не отступлю. Не позволю им погубить ребенка!

К моему удивлению Туршинский сразу же принял мою сторону. Более того, при слугах он отчитал Аграфену Петровну, приказав ей отныне во всем слушаться меня, полноправную хозяйку дома… Честно говоря, такого я от него не ожидала. Неужели мои успехи на заводе заставили изменить его отношение ко мне?

А потом я полностью зарылась в работу над кружевным фарфором. Антон оказался настолько талантливым и понятливым человеком, что я не могла на него нарадоваться.

Он схватывал всё на лету! Благодаря его мастерству, наши дела продвигались прекрасно. Правда, с подглазурной росписью еще предстояло поработать, но уже созданные образцы выглядели вполне прилично. Но, несмотря на это, я стремилась к совершенству. И так увлеклась, что стала работать дома по ночам, при свете керосиновой лампы, поскольку днем все время уделяла детям.

За этим занятием меня и застал Арсений, когда заявился ко мне далеко за полночь. Во избежание пересудов наши спальни располагались рядом, как это было принято в свете.

Сначала он вежливо постучал в дверь, а когда вошел и увидел, что весь прикроватный столик завален чертежами, нахмурился…

— Настасья, даже крепостные столько не работали. Ночь дана человеку для отдыха. Конечно, твое рвение похвально, но всему есть мера…

Его взгляд невольно скользнул по мне, и я вдруг осознала, что на мне лишь легкий пеньюар, поскольку печи топили исправно, и в комнате было тепло.

Я тут же запахнулась и накинула на плечи шаль.

— Но мне хочется поскорее все закончить! Вам этого не понять.

— Не «вам», а «тебе», Настасья. Сколько раз повторять, что мы муж и жена! — Туршинский едва сдерживал раздражение.

— Не приучена я работать по-другому…

— А как ты приучена? Работать как каторжная до петухов? Ты не спала и прошлой ночью, я слышал твои шаги. Это же безумие!

— Так вы же сами меня к этому делу приставили! — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о своих словах.

Туршинский резко приблизился ко мне, и в его глазах мелькнула та самая опасная искра, что я видела у него и прежде.

— Приставил? О, Настасья… я уже жалею об этом. — Он грустно усмехнулся. — Кажется, в твоей голове столько профессиональных секретов относительно этого фарфора, что мне придется посадить тебя на цепь, как когда-то поступили с несчастным Дмитрием Виноградовым.

Я сделала удивленное лицо, хотя эта история была мне хорошо известна.

— Фамилия мне незнакома… А на цепь-то его за что?!

— Был один такой несчастный ученый, — начал Арсений, не отрывая от меня пристального взгляда, — сделал для России невероятное — создал в Петербурге первое фарфоровое производство, изделия которого восхищали самых высокопоставленных особ. Казалось бы, живи в почете и достатке. Но нравы восемнадцатого века были иными: чиновники панически боялись, как бы мастер не передал секрет иностранцам. Вот и держали его фактически узником на заводе, никуда не отпуская. Начальство требовало, чтобы он трудился без отдыха, а за малейшую ошибку его могли лишить жалованья или высечь.

В конце концов, его действительно посадили на цепь, чтобы не мог уйти... От такой жизни ученый пристрастился к вину, других радостей у него не было: ни семьи, ни встреч с родными.

Закончилось сие тем, что с ним случился удар, врач успел лишь позвать священника. Помер тридцати восьми лет от роду…

Он замолчал. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля лампы.

— И вы думаете, — тихо вырвалось у меня, — что я сгину как он?

— Я думаю, — сказал Арсений, и его голос неожиданно смягчился, — что талант требует бережного отношения. Я не намерен терять ни тебя, ни наше общее дело из-за твоего упрямства. На цепь я тебя, конечно, не посажу. Но присмотр за тобой, Настасья, я установлю самый строгий. Начиная с того, что сейчас ты немедленно ляжешь спать. А эти чертежи я забираю с собой.

И, собрав со стола все мои эскизы, он вышел, тихо притворив за собой дверь…

В глубине души я понимала, что он был прав. От его заботы в душе разливалось такое тепло, от которого у меня мутился рассудок. Ведь до этого момента обо мне заботился один только Егор. А теперь еще и он, надолго ли это?

Спустя несколько дней я сидела в чертежной, когда ко мне ворвался возбужденный Егор. Лицо его, обычно спокойное и сосредоточенное, сияло таким неприкрытым восторгом, что я сразу отложила карандаш.

— Настасья Петровна, — выдохнул он, едва переступив порог. — Граф меня в Германию отправляет! На фарфоровые заводы!..

Он говорил быстро, сбивчиво, его слова путались, а глаза горели.

— Да ты присядь, Егор, опомнись… в Германию? Это как же?

— Да! На полгода, а может, и больше! Говорит, всё оплатит — и дорогу, и проживание, и обучение. Я там фарфоровое дело изучать стану! — Он сел на краешек стула, но тут же вскочил, не в силах усидеть. — Представляете? Заграница!

— Но детки твои… маленькие еще. Как же ты с ними расстанешься? — осторожно замечаю я.

Тут его пыл немного поугас, но лишь на мгновение.

— Конечно, не хочется. Сердце разрывается. Но, Настасья Петровна, такая возможность! Золотая! Когда вернусь — жалование моё станет в полтора раза выше, я смогу им дать образование, обеспечить… А пока с ними сестра моя побудет, она согласна. Это же будущее для них!

Потом он заговорил о печах, о глазури, о немецкой точности… Я кивала, задавала вопросы, но в душе поднималось тихое недоумение. Почему Егор? Человек он бесспорно талантливый, работящий, но… не из фарфорового цеха. Логичнее было бы послать на учебу кого-то оттуда. Сейчас нет ничего важнее этого, а у Егора другая специализация. Странно…

Это недоумение не отпускало меня весь день. В конце концов я не выдержала и, отложив все свои дела, направилась в кабинет графа.

Раньше я никогда бы на это не осмелилась, но в последнее время Арсений стал относиться ко мне иначе. Теплее, что ли… Чаще задерживал взгляд, интересовался у меня не только работой, но и моим самочувствием.

Я понимала, конечно, что это от благодарности, ведь я подарила ему сына, наследника. Но иногда в его взгляде мелькало что-то ещё, отчего мое сердце начинало биться чаще…

Хозяин дома сидел за своим массивным столом, изучая какие-то бумаги.

— Арсений, можно тебя? — осторожно начала я. Он поднял голову, кивнул. — Я насчёт Егора... Не понятно мне, чего это его вдруг, в Германию-то? Не Федосеича, ни кого-то ещё…

Граф откинулся на