Друг и лейтенант Робина Гуда - Анна Овчинникова

Я вздохнул с облегчением, когда мы с Локсли оставили дом товарища его детства и двинули дальше на юг. Пресвятая Богородица, как только Робин сумел продержаться здесь так долго? Откуда в нем взялись этот жизнерадостный бунтарский дух и решимость махнуть через флажки, раз он родился и рос среди живых мертвецов?

На этот вопрос у жителей Локсли имелся совершенно точный ответ: отцом Робина был всемогущий граф Дэвид Хантингдон. Двадцать с лишним лет назад он явился на охоту в Бернисделл и мимоходом обратил внимание на Эллен, дочь виллана Фоллиота, которая считалась тогда первой красоткой Халламшира. В Робине текла поганая норманская кровь — вот почему мальчишка начал с того, что поднял руку на господских оленей, а кончил тем, что пробил голову отчима и рванул в бега!

Что ж, такую версию гораздо легче было принять, чем ту, которая называла Робина Гуда подкидышем лесной нечисти.

Я никогда не спрашивал Локсли, верно ли, что граф Хантингдон его отец. Раз Робин не допекал меня вопросами, кто я такой и откуда, значит, и я должен был принимать товарища таким, каков он есть.

Даже когда это бывало очень и очень непросто...

— Ну? Кто скажет теперь, что я не гений? — воскликнул Тук, разом вернув меня из зимнего Бернисделла в весенний Шервуд.

Клянусь Святым Мэтью, я чуть не схватился за меч при виде незнакомого субъекта, сидящего напротив монаха!

Увидев мою реакцию, фриар горделиво улыбнулся:

— Ага, что я вам говорил? Если тебя завтра кто-нибудь узнает, Робин, можешь надавать мне пинков под зад!

— Договорились, — отозвался смуглый чужак голосом Локсли, подмигнул, ухмыльнулся — и сразу сделался очень даже узнаваемым.

И все же Тук постарался на славу! Разве что немного переборщил с коричневой краской. Такой загар был сейчас не по сезону, а загар «а-ля крестоносец» уже начал выходить из моды. Зато к остальному трудно было придраться: Робин выглядел теперь на добрый десяток лет старше, к тому же Тук наградил его впечатляющим шрамом на лбу и превратил его прямые русые волосы во всклокоченные черные патлы, напоминающие шевелюру Дика Бентли.

Мач и Коулт, крутясь вокруг главаря аутло, восторженно уверяли, что ни за что не узнали бы его, повстречай ненароком на дороге! Мач попытался дотронуться до лба Робина, но Тук шлепнул его по руке и рявкнул:

— Дай краске подсохнуть, нехристь! Не трожь!

— Надеюсь, потом оно отмоется? — Локсли поднес руку к лицу — и тоже получил звучный шлепок.

— Не трожь, кому говорю! Само собой, отмоется... Особенно если хорошенько потрешь физиономию песочком.

— Сам потри себе чего-нибудь, братец! Что за дрянью ты намазал мне волосы?

— Ну, басмы у меня под рукой не нашлось, потому пришлось довольствоваться тем, что есть... Надеюсь, завтра не будет дождя!

— Робин, — негромко проговорил я. — Это самоубийство.

— Что? — рассеянно отозвался он, пытаясь разглядеть прядь своих волос.

— Ты задумал сунуть голову в капкан и выдернуть зубами наживку.

Робин хмыкнул, потянулся и встал.

—  Пожалуй, посплю немного... А потом сходим в Руттерфорд, э, Джон? Купим у мамаши Хемлок эля, чтобы было чем отпраздновать победу.

Я некоторое время молча смотрел на него, потом оттолкнулся плечом от дерева, к которому прислонялся все это время, и подошел к монаху.

—  Ладно. Сходим. Что, Тук, сумеешь превзойти самого себя еще разок? Только постарайся сделать из меня что-нибудь симпатичное, а не такое пугало, в какое ты превратил Робина!

Когда я опустился на траву перед фриаром, парни вытаращились на меня так, словно монах уже разрисовал меня под чудовище Франкенштейна... или под Гая Гисборна.

Первым пришел в себя Робин Гуд и неуверенно хохотнул:

— Джон, ты спятил? Даже если тебя выкрасить под эфиопа, тебя любой узнает по росту! Ххха, да тебе нужно оттяпать ноги до колен, чтобы...

— А тебе нужно перестать скалить зубы.

— А?

— Если хочешь остаться завтра неузнанным, постарайся не ухмыляться, не то тебя любой за полмили узнает по улыбке.

Увидев, что я без всяких розыгрышей собираюсь отдаться на милость фриара, Робин и вправду мгновенно перестал улыбаться.

— Джон. Даже не мечтай отправиться завтра на праздник.

— Боишься, что я отобью у тебя серебряную стрелу?

А что, это было бы забавно — сразиться в меткости с самим Робином Гудом... Но положи я и впрямь глаз на серебряную стрелу, черта с два я бы ее получил. Конечно, за зиму мне удалось неплохо поднатореть в стрельбе, и все-таки любой из аутло до сих пор обошел бы меня на двух стрелах из десяти. Ничего удивительного: парни учились стрелять с сопливого детства, а я — без недели год; но даже если бы у меня за плечами было лет двадцать тренировки, мне нипочем не сравняться с человеком, которого природа наградила таким же талантом к стрельбе, как Паганини — к игре на скрипке.

— Не бойся, я не собираюсь с тобой состязаться. Просто соскучился по шерифу, мечтаю его повидать...

— А уж как Певерил соскучился по тебе, не сомневаюсь! — сквозь зубы проговорил Кеннет Беспалый.

— Соскучился вдвойне — и как по Маленькому Джону, и как по Рейнольду Гринлифу, — вздохнул Тук, беря плошку с остатками коричневой краски.

— Даже не вздумай мазать его этой штукой! — рявкнул Робин. — А ты, Джон, выкинь дурь из головы, слышишь?!

Я открыл прижмуренные было глаза и посмотрел на Локсли:

—  Если в разных там дурацких дерри-даун я называю тебя господином, Робин, это еще не значит, что ты и впрямь мой господин и я должен слушаться твоих приказов!

Глава тридцать первая

Достойно спорили стрелки,

Хоть спор бывал и крут,

Но всех вернее попадал

Отважный Робин Гуд.

Ему достался весь почет,

Весь шум со всех сторон,

Когда стрелу из серебра

В награду принял он.

СЕРЕБРЯНАЯ СТРЕЛА

Аллан ошибся — из жителей Ноттингемшира в состязании решили принять участие только два сокмена из Дарлтона, а из Папплвика и Лакстона никто даже не явился на праздник. Почти все претенденты на серебряную стрелу оказались лучниками, пришедшими из Йоркшира и Честерфилда с Дэвидом Хантингдоном и его зятем Ранульфом; таких набралось около двух дюжин.

Я намеренно опоздал на главное шоу и появился на поле у Ноттингема уже тогда, когда на опустевшем ристалище шли приготовления к стрельбе. Судя по болтовне вокруг, я не много потерял. Все ноттингемширцы говорили, что турнир нынче получился не ахти, не в пример тому, который шериф давал осенью в честь приезда принца Джона. Еще бы, тот праздник готовился не меньше двух недель, и герольды успели объездить все соседние графства, объявляя повсюду о предстоящем действе, а нынче сюда явились только те местные господа, которые жили не дальше Хокнелла, остальные просто не успели откликнуться на скоропалительное приглашение вице-графа.

Вообще-то, и близ живущая знать явилась не вся — Ричарда Ли, например, я нигде не увидел, и среди женщин на трибуне не было Катарины. Слава богу!

Простой люд нынче тоже не сказать чтобы валом валил на праздник. Что мне нравилось в англичанах двенадцатого века — это их способность самозабвенно радоваться самым простым забавам. В их тяжелой жизни находилось не так уж много поводов для веселья, и они пользовались любым удобным случаем, чтобы, как будут говорить много веков спустя и в другой стране, «оттянуться во весь рост». Сейчас, казалось, повод для этого был самый что ни на есть святой — возвращение законного короля но я что-то не увидел вокруг восторженного ликования. Что ж, сам король немало поспособствовал тому, чтобы во многих домах Ноттингема и его окрестностей в этот день не радовались, а горевали.

Я заметил еще, что среди собравшегося на поле люда почти не было женщин — к большому разочарованию солдат. Воины выражали свою обиду так красноречиво, что становилось ясно, почему местные жители предпочли сегодня оставить жен, сестер и подружек дома.

Медленно перемещаясь туда-сюда вместе с другими праздношатающимися и не забывая посильнее сутулиться, я высматривал то, что хотел высмотреть, пока наконец не очутился ярдах в тридцати от трибуны знати, на которой восседал Ричард Львиное Сердце. Сейчас мне было не до исторических изысканий, и все же я не смог удержаться — отыскал удобное местечко для обзора и как следует рассмотрел короля-рыцаря, воспетого многими восторженными романистами.

Увы, сколько я ни всматривался, мне не удалось углядеть в постриженном по французской моде здоровяке с длинными усами и небольшой бородкой ничего необыкновенного, кроме разве что выражения лица. Такой всесокрушающей, повергающей в прах самоуверенности я никогда не видал даже на физиономии Вильяма Певерила. Окруженный приближенными и верхушкой местной знати, Ричард слушал роскошно разряженного менестреля, который, не сводя с повелителя обожающих глаз, проникновенно пел по-французски под аккомпанемент позолоченной арфы. Я поставил бы шесть шиллингов против двух, что в затейливо аранжированном шлягере воспевается доблесть короля-рыцаря, это было ясно видно по горделивому выражению лица Ричарда Львиное Сердце.