Резюме сортировщика песчинок - Любовь Александровна Афоничева

дверям моей комнаты. И во сне выглядит так же монументально, как и в моменты бодрствования. Хотя особенная печать, которую сон накладывает на лица, даже черты Белого делает неожиданно детскими.

Конечно, можно его не тревожить, а пойти переночевать в удобно пустующей келье Мофа. Но зачем-то я все-таки трясу Белого за плечо. И сразу отхожу на несколько шагов. Разумная дистанция еще никогда не вредила переговорам.

Он сначала ерзает, пытаясь устроиться поудобнее. Глубоко вздыхает. Потом открывает глаза. Несколько раз встряхивает головой.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга и молчим.

Я молчу, потому что не хочу его провоцировать. А чего ждет Белый – знает только он сам. Может быть, у него в сонной голове слова не хотят ритмически организовываться. А может, ему просто нравится молча сидеть между мной и моей кроватью. И сухой одеждой. И туалетом.

Или он держит паузу в расчете на то, что я не вытерплю и скажу что-нибудь этакое, за что мне можно будет сломать нос. Как Мофу.

Наконец Белый тяжело вздыхает:

– Итак, тебе молчание к лицу. Но я не ради этого спал сидя.

Он поднимается – на мой взгляд, слишком легко для человека, который только что дрых в неудобной позе, – и подходит ко мне почти вплотную.

Я не боюсь Белого. Но смотреть на него сверху вниз все же приятнее, чем снизу вверх. Тем более что взгляд у него сейчас тяжелый, как задница лысого мантикора. И только когда мне окончательно надоедает задирать подбородок и сдерживать зевки под этим требовательным взглядом, Белый наконец одаривает меня следующей репликой:

– В героя наиграешься – кем станешь?

– Героем-любовником, – не удержавшись, фыркаю я. – Лиловым изобразом. Прохожим номер семнадцать. Что за вопрос вообще? Я не знаю, что ты там пытаешься во мне высмотреть. Но могу точно сказать, что прямо сейчас ничего полезного ты не увидишь, потому что примерно две трети меня уже спят. Причем именно те две трети, которые отвечают за коварные многоходовочки. Но если надо, ты, конечно, поглазей еще. Только нос мне не ломай, пожалей эсков – они и так видят меня чаще, чем хотели бы.

У меня начинает затекать шея, но Белый по-прежнему не отводит взгляда. Не отвожу и я.

– Ни в чем не виноват и шутки шутишь?

Я наконец стягиваю мокрую шапку. Ерошу такой же мокрый ежик. А потом почему-то говорю то, чего говорить не собирался:

– Виноват. Но если я сейчас сосредоточусь на этом, то стану бесполезен во всем остальном.

Белый прекращает давить на меня взглядом. Теперь он задумчиво смотрит на свой кулак, осторожно поглаживает костяшки. Потом интересуется с отчетливым ехидством:

– И в чем же ты таком сейчас полезен?

Про наномехов я ему рассказать не могу. Про наши с Агнией планы на завтрашнее… а точнее, уже сегодняшнее утро – тоже, наверное, не стоит. Получается, ответить мне нечего. И я пожимаю плечами.

Белый гудит себе под нос, но не настолько тихо, чтобы я не сумел разобрать:

– Вот вечно Нишку тянет в грязь и в темень…

Некоторое время я наблюдаю, как удаляется по коридору его спина. С опозданием вспоминаю, что Белый, так же как и Юна, не живет в Песочнице. Логично рассудив, что в студенческой келье ему будет тесновато, родители сняли для него квартиру неподалеку.

А вот мои наоборот – решили, что чем плотнее вокруг меня сомкнется коллектив, тем больше шансов, что я подхвачу от кого-нибудь эмпатию, как подхватывают сопли или ветрянку.

Наивно и, разумеется, не сработало.

В отличие от изобретения Стрелка.

Не знаю, что заставляет меня окликнуть уходящую спину:

– Я не понял, ты чего хотел-то?

– Так нос сломать. Но вижу, что не время, – обернувшись, басит Белый. А потом несколько раз гулко ухает.

За неимением других версий, я решаю считать это смехом.

Пространство всегда обнимает человека по-разному. Может – ласково и невесомо. Может – сухо и равнодушно. Может – по-медвежьи, до хруста… Интересно, как сейчас ощущает объятия окружающего мира Агния, которая медленно накручивает косу на руку и ждет то ли меня, то ли просто назначенного времени?

А это, оказывается, очень странное ощущение: смотреть на кого-то и бояться за него.

Странное и не слишком приятное.

Но я все равно улыбаюсь. Может быть, потому, что улыбка – это удобная крышка, под которую можно спрятать все, что варится внутри.

Агния видит меня и вроде бы немного расслабляется. Или я выдаю желаемое за действительное. Во всяком случае, она оставляет косу в покое и краешками губ намечает ответную улыбку.

Платье высоко обнимает ее шею. Почти бесконечной длины рукава выпускают на свет только самые кончики пальцев. Волосы заплетены с особенной тщательностью. Чувствуется, что все это – доспехи.

Моя старая футболка с обтрепанным воротом – тоже доспехи.

Получается, мы оба готовились к сражению.

– Удалось поспать? – интересуюсь я.

– На удивление, да. Но все равно целую ночь разговаривала с Ликсом.

– И как? Во сне он в чем-нибудь признался?

Она поднимает брови:

– Да если бы он мне даже имя… или имена Стрелка назвал, какая разница? Это же сон.

– Думал, тебе захочется рассказать. Все почему-то очень любят делиться своими снами. Но при этом не особенно любят слушать про чужие.

– Мы с Тимьянычем постоянно соревнуемся: кто выдумает самый смешной сон, – задумчиво и нежно, как-то внутрь себя, улыбается Агния.

Думая о друзьях, не улыбаются – так.

Или улыбаются? Что я, собственно, знаю о дружбе?

Но все равно в этот момент мне остро, вопреки всякой логике хочется, чтобы именно он оказался Стрелком.

Тимьян, он же Моф, он же Инхо.

Он же – парень, которому я сломал ребра в первый месяц учебы.

Он же – тот, кто не дал мехимере перекусить мне хребет.

И, самое смешное, – тот, кому я уже почти захотел стать другом.

Если у меня вообще имеется такая опция.

– Все, Вольга, пора заходить. Иначе я просто сбегу.

Я киваю:

– Стучи.

Она поднимает руку, но так и не дотрагивается до двери. Снова поворачивается ко мне и тихо говорит:

– Только, пожалуйста, молчи. Я не знаю, куда этот разговор нас заведет, но… Я практически уверена, что твое молчание вытащит из него больше, чем любые слова, твои или мои.

– Я попробую.

Агния решительно встряхивает косами и выбивает костяшками пальцев дробь по серебристому промхитину двери. Достаточно громкую, чтобы разбудить Рура, если он еще спит.

Но ответа нет.

Агния стучит снова. Прижимается ухом к двери. Окликает:

– Ликс? Ликс, к тебе можно?

– Так соскучилась,