Тезка - Джумпа Лахири

Это его первый визит в Европу. Он в первый раз воочию видит архитектуру, о которой он столько читал, которой он до сих пор восхищался только по фотографиям. Однако почему-то в обществе Мушуми ему постоянно хочется извиняться за свое присутствие. Он понимает, что ей было бы интереснее встречаться со своими французскими друзьями, сидеть в кафе, или посещать заседания конференции, или ходить за покупками в любимые магазины. С самого начала он чувствует себя бесполезным, ненужным довеском, как гиря висящим на шее жены. Мушуми сама строит планы их передвижения по Парижу, сама говорит за них обоих. Он же молчит, и когда они сидят в пивной по соседству, и в магазине, где его поражают красотой выставленные на витрине пояса, галстуки и сумки, и в музее Орсе, где они проводят почти целый день. А особенно молчаливым он становится вечерами, когда они собираются с друзьями Мушуми в шумных, прокуренных парижских кафе, пьют перно, заказывают кускус и шукрут. Никхил пытается уловить хотя бы суть разговора, он понимает лишь отдельные слова: «евро», «Моника Левински», а все остальное сливается в один щебечущий птичий язык, понять который он не в силах. И он откидывается на своем стуле, слушает их смех, смотрит на отражение их склонившихся друг к другу темных голов в темных зеркалах, украшающих стены.

Конечно, какая-то часть его понимает, что он находится в привилегированном положении, что не каждый турист может увидеть город вот так, изнутри. Но с другой стороны, ему не очень интересна закулисная сторона парижской жизни, ведь он еще не изучил его парадную сторону. Он с удовольствием побродил бы по центру с разговорником в кармане, проехался бы на метро, ненароком заблудился бы. Когда он говорит об этом Мушуми, она поражена: «Почему же ты раньше мне не сказал?» И на следующее утро Гоголь выходит из дома один, вооруженный картой Парижа, несколькими фразами, которые Мушуми заставила его выучить наизусть («Je voudrais un café, s'il vous plaît», «Оù sont les toilettes?»)[23], и кредитной картой. Никхил направляется к ближайшему метро, покупает карт-оранж[24], в то время как Мушуми остается дома, чтобы внести последние коррективы в свой доклад. Никхил твердо знает одно: если на дворе уже не утро, он ни в коем случае не должен заказывать cafe crême[25], ни один француз так не поступит.

День яркий, солнечный, но ветер пронизывает до костей, щиплет за уши. Он напоминает Никхилу тот осенний день, когда Мушуми потащила его покупать шапку. Как они тогда дружно вскрикнули от неожиданности, когда ветер ударил им в лицо, и инстинктивно повернулись друг к другу, ища спасения от холода. Сейчас Никхил медленно бредет по улице, потом решает съесть еще один круассан в булочной, где они с Мушуми каждое утро покупают себе на завтрак свежую выпечку. На углу стоит молодая парочка, они кормят друг друга булочками из бумажного пакета, щурясь на яркие лучи солнца. И ему вдруг ужасно хочется вернуться в квартиру, забраться в кровать на чердаке, обнять Мушуми, провести с ней в постели целый день, как раньше, когда они только начали встречаться. Они тогда забывали о еде, вставали только к вечеру, голодные, выходили на улицу в поисках пищи. Но у нее доклад в конце недели, и он знает, что отвлечь ее от подготовки ему не удастся. Сейчас она, наверное, в очередной раз читает свою речь вслух, замечая время на ручных часах, делая красной ручкой пометки в тексте. Поэтому, подкрепившись кофе и круассаном, он вздыхает и несколько часов посвящает Парижу, обходя все маршруты, которые Мушуми отметила ему на карте карандашом. Он наматывает милю за милей: шагает по набережным Сены, вдоль знаменитых бульваров, парков и садов, после некоторых блужданий находит музей Пикассо. Он садится на скамейку и делает наброски домов на площади Вогезов, бродит по печальным аллеям Люксембургского сада. Он проводит часы на площади около Академии изящных искусств, перебирая на развалах репродукции, старые книги и картины, покупает несколько рисунков парижских зданий. Он фотографирует узкие улицы, выщербленные тротуары и темные мощеные мостовые, крыши с мансардами, ветхие на вид здания, построенные из светло-бежевого камня. Все, что он видит вокруг, — настолько прекрасно, что у него перехватывает дыхание, но его угнетает то, что для Мушуми этот город уже давно стал привычным, даже родным, что она видела его сотни раз. Теперь он понимает, почему она так долго жила в Париже, вдали от семьи, родственников и друзей. Ее парижские знакомые обожают ее, так же как и официанты, и продавцы в магазинах. Для них она вроде бы своя, но при этом несет в себе свежесть и обаяние новизны, которую так ценят парижане. Он восхищается ею, но в то же время немного завидует тому, как легко она смогла вписаться в чужую культуру, построить новую жизнь в новой стране, как когда-то это сделали его родители. Сам он, по-видимому, на это не способен.

Последний день их пребывания в Париже он посвящает выбору подарков матери, Соне, теще и тестю. В этот день Мушуми делает свой доклад. Он предложил пойти с ней, поддержать ее морально, но Мушуми сказала, что это глупо. Зачем сидеть в комнате, набитой людьми, говорящими на языке, которого он не понимает, когда можно еще побродить по городу? И поэтому после походов по магазинам Гоголь отправляется в Лувр и проводит там три часа. Вечером они встречаются в кафе в Латинском квартале. Мушуми уже ждет его, он видит ее лицо за стеклами кафе. Она накрасила губы темно-красной помадой, потягивает красное вино.

Он садится рядом, заказывает чашку кофе.

— Ну как? Как все прошло?

Мушуми молча передергивает плечами, закуривает.

— Да вроде хорошо. Прошло — и ладно.

Она выглядит подавленной, не смотрит ему в глаза, оглядывается на ряд столиков с мраморными столешницами с темно-красными прожилками.

Обычно она требует от него полного отчета о его приключениях, но сегодня они сидят молча, глядя на проходящих мимо кафе парижан. Он показывает ей свои покупки: галстук для тестя, мыло для обеих мам, шелковый шарф Соне, альбомы для зарисовок для него, ручки, бутылочки с тушью. Мушуми одобрительно разглядывает его наброски парижских крыш. Они уже не раз были в этом кафе, и теперь Гоголь смотрит вокруг с легкой грустью, стремясь впитать в себя детали, которые, как он знает, скоро изгладятся из его памяти, толстого неприветливого официанта, который так резко ставил чашки на стол, что они звенели, вид на магазины из окна, желто-зеленые плетеные стулья.

— Тебе грустно, что надо уезжать? — спрашивает он, одним глотком выпивая свой эспрессо.

— Да, немного, мне кажется, какая-то часть меня всегда жалеет, что я вообще уехала отсюда.

Он перегибается через стол, берет ее руки в свои.

— Но тогда мы бы не встретились. — Он старается вложить в свои слова больше убежденности, чем ощущает сам.

— Верно, — соглашается Мушуми. А потом добавляет: — Может быть, мы все-таки переедем сюда когда нибудь, кто знает?

Он кивает головой:

— Может быть.

Она такая красивая, уставшая после бессонной ночи и напряжения после доклада, вечерний свет мягко освещает ее лицо, наполняя его янтарным светом. Дым, извиваясь, поднимается вверх от ее губ. Он хочет запомнить этот момент навсегда, таким он хочет вспоминать Париж. Он вынимает фотоаппарат, наводит на нее объектив.

— Нет, Никхил, не надо! — говорит она, смеясь, отворачиваясь от него. — Я ужасно выгляжу. — Она даже заслоняет лицо рукой.

Он продолжает держать камеру наготове:

— Давай, Мушуми, повернись ко мне. Ты очень красивая, Мо, правда. Ты прекрасно выглядишь, ну поверь!

Но она лишь отрицательно качает головой, отодвигает стул от столика, встает, она не хочет, чтобы в этом городе кто-нибудь принял ее за туристку, говорит она.

Субботний вечер в мае. Ужин у друзей в Бруклине. Около дюжины гостей собрались вокруг длинного, поцарапанного стола без скатерти; они пьют кьянти из стаканов, курят, сидя на трехногих, довольно неудобных табуретках. Комната темная, освещается лишь лампой с круглым абажуром, подвешенной на длинном проводе низко над столом. Из старенького магнитофона, стоящего на полу, льются звуки оперы. Гости передают по кругу косяк. Никхил тоже делает затяжку и сразу же жалеет об этом: он ужасно голоден, и дым немедленно бросается ему в голову. Сейчас уже около десяти вечера, а хозяева еще не начинали готовить ужин. Пока, кроме кьянти, им предложили буханку хлеба и банку оливок, поэтому стол засыпан крошками и лиловатыми остроугольными косточками. Хлеб черствый, и, когда голодный Никхил откусывает кусок, жесткая корка ранит ему нёбо.

Они в гостях у Астрид и Дональда, друзей Мушуми. Их дом, построенный в середине девятнадцатого века из бурого песчаника, сейчас в лесах: идут ремонтные работы. К тому же Астрид и Дональд решили расширить и свою квартиру, они ожидают первенца, и теперь вместо одного этажа они будут занимать все три до самого верха. Стены в их квартире завешаны холщовыми полотнами, создающими искусственные коридоры, поскольку они находятся в разной стадии отделки и покраски. Гости продолжают прибывать, жалуются на холод: весна в этом году сильно запоздала, а ветер совсем озверел: колючий, как в декабре! Они бросают пальто на диван, знакомятся, наливают себе вина. Если они пришли сюда в первый раз, хозяева обязательно ведут их на экскурсию на второй и третий этаж, показывают, что уже сделано, хвастаются архитектурными находками — потолком из жести, большим пространством под самой крышей, которому предстоит стать детской, видом на Манхэттен, открывающимся с верхнего этажа.