Китайская мысль: от Конфуция до повара Дина - Рул Стеркс

некоторых правил этикета. Бесспорно, в обычных условиях учтивость должна брать верх над примитивными инстинктами (например, над стремлением обеспечить себе пищу и продолжение рода), но в некоторых ситуациях, скажем если вы измучены голодом или желаете как можно скорее зачать сына-наследника, допустимы исключения («Мэн-цзы», 12.1). При этом непорядочно следовать общественным установлениям, не воодушевившись самыми искренними намерениями: «Если добропорядочного мужа только кормишь, а не жалеешь, значит, обходишься с ним, как со свиньей; если же только жалеешь, но не оказываешь ему уважения, значит, содержишь его как домашнее животное. Уважение и почет — это то, что оказывают еще до подношения ценных подарков» («Мэн-цзы», 13.37).

Сюнь-цзы занимает более радикальную позицию, воспринимая ритуал как строгий свод правил для нормально функционирующего общества: ли предоставляет необходимое программное обеспечение, которое позволяет трансформировать врожденные импульсы в поведение, сопутствующее гармоничной жизни. Глава «О ритуале» («Ли лунь») в его трактате начинается с заявления о том, что древние правители и мудрецы придумали ритуалы как раз для сдерживания человеческих желаний:

Как появился ритуал? Отвечаю: человек от рождения обладает желаниями; когда эти желания не удовлетворяются, неизбежно возникает стремление добиться [их удовлетворения]; когда в этом стремлении [человек] не знает границ и пределов, неизбежно возникает соперничество. Когда возникает соперничество, это приводит к смуте, а смута приводит к нищете («Сюнь-цзы», 19).

По мнению Сюнь-цзы, ритуалы — наша вторая натура: это благоприобретенный элемент, который формирует личность. Делая человеческую природу функциональной в общественном отношении, ее, как дерево, нужно аккуратно подравнивать. «Ритуалы укорачивают то, что слишком длинно, растягивают то, что слишком коротко, убирают лишнее и восполняют недостающее» («Сюнь-цзы», 19.5)[78]. Здесь фактически повторяется мысль Конфуция о том, что воздействие ритуалов двояко: они задают минимальные стандарты там, где регулирование отсутствует, и одновременно предотвращают эксцессы. Без соблюдения благопристойности потенциально добродетельные устремления могут оказаться отталкивающими: бесконечное выражение почтения способно измотать человека, осторожность превратится в трусость, смелость покажется безрассудством, а прямота предстанет грубостью («Лунь юй», 8.2).

Сюнь-цзы политизирует потребность в ритуалах в гораздо большей степени, чем его предшественники-философы. Ритуалы нужны для учреждения государства, в них источник всей власти: «Ритуалы есть высшее выражение порядка, основа силы государства, путь, которым создается величие власти, средоточие заслуг и славы» («Сюнь-цзы», 15.4)[79]. Следовательно, пренебрегать ритуалами — значит лишать общество главного источника порядка: «Без ритуала народ не будет спокоен» («Сюнь-цзы», 2.2)[80]. Но Сюнь-цзы не останавливается на этом, он идет дальше. По его убеждению, ритуал как руководящий принцип выходит за рамки человеческого порядка; ли — космическая сила, принцип, упорядочивающий Небо и Землю, планеты, времена года и весь природный мир: «Ритуал имеет три основы: небо и земля — основа существования, предки — основа рода, правитель-наставник — основа порядка. ‹…› Недостаток любой из трех [основ] делает невозможной спокойную [жизнь] людей» («Сюнь-цзы», 19). В глазах Сюнь-цзы ритуал столь же необходим в служении Небу, Земле и предкам, насколько он нужен для структуризации человеческого общества здесь и сейчас. Сюнь-цзы превращает ритуал во вселенский принцип порядка, а ритуалы древних правителей — в абсолютный образец; подобные воззрения весьма сходны с представлениями о том, как суть и цели закона трактовались легистами. Важно, однако, сделать принципиальную оговорку. Если к соблюдению законов можно принудить, угрожая штрафами, санкциями и наказаниями, то добропорядочность и благопристойность нельзя навязать — они должны произрастать изнутри. Тем, кто считает, что ритуальное благочестие можно обеспечить посредством закона, конфуцианцы ответили бы, что такой настрой формируется исключительно примером, привычкой и практикой.

Музыка

Китайские мыслители нередко ставят ритуал и музыку в один смысловой ряд. В письменной традиции есть упоминания о «Каноне музыки» («Юэ цзин»), шестом трактате, примыкающем к конфуцианскому «Пятикнижию», но к началу эпохи Хань этот текст уже был утерян, и ученые до сих пор спорят о том, что могло быть в нем написано. Как бы то ни было, значение музыки в Китае признавалось повсеместно, поскольку она выступала одним из главных элементов конфуцианского нравственного воспитания. К старости, после того как его карьера советника завершилась, Конфуций сам принялся изучать музыку. В «Лунь юй» есть несколько эпизодов, посвященных восприятию музыки самим Учителем. Из них видно, что музыка глубоко влияет на него: «Находясь в Ци, Учитель услышал музыку "Шао", три месяца не распознавал вкуса мяса и сказал: "Не ожидал, что исполнение ее достигнет такого совершенства!"» («Лунь юй», 7.14)[81]. Он наслаждается хоровым пением: «Когда Учитель оказывался с теми, кто пел, то, если пели хорошо, он просил начать сначала, а затем присоединялся и сам» («Лунь юй», 7.32). Музыка наполняет Конфуция радостью. Но одновременно он подчеркивает, что в тяжелые времена — в дни траура или после стихийных бедствий — благородный муж должен избегать утешения в музыке, вкусной еде или домашнем удобстве («Лунь юй», 17.21). Подобно тому как ритуал несводим к подношениям яшмы и шелка, музыку, согласно Конфуцию, невозможно свести к ударам колокола и бою барабана («Лунь юй», 17.11). Ритуал и музыка уместны и полезны лишь тогда, когда их исполнители обладают человеколюбием («Лунь юй», 3.3).

Что же делает музыку столь мощной силой в конфуцианской картине мира? Как отмечалось в главе 2, китайские философы предпочитают мыслить бинарно, связывая понятия в диадических оппозициях. Противопоставление внешнего (нэй) и внутреннего (вай) встречается в китайских текстах столь же часто, как и противоположность ян и инь. В домашней жизни за женщинами закреплена внутренняя сфера, а за мужчинами — внешняя сфера. В географии центральные области представляют цивилизованное внутреннее сердце Поднебесной, а окраинные земли остаются ее варварской внешней периферией. Ритуал и музыка соотносятся друг с другом похожим образом: если ритуалы разделяют и обособляют (например, мужское от женского), то в музыке, напротив, противостоящее сплачивается и объединяется. Музыка роднит людей, поскольку выводит на первый план страсти, которые свойственны всем (скажем, чувства радости или злости); ритуал же, напротив, нужен для подчеркивания различий (например, между учителем и учеником, начальником и подчиненным). Ритуалы упорядочивают нашу реакцию на внешние обстоятельства — именно так работают празднования или поминовения. Музыка же дает выход эмоциям, рождающимся в глубинах души, — так, песня может вызвать воспоминание, которое опечалит или воодушевит. Говоря словами Сюнь-цзы, «музыка объединяет единое, ритуал разделяет различное» («Сюнь-цзы», 20.1)[82].

Суть здесь в том, что в глазах конфуцианцев музыка предстает моральной силой. Выражение себя посредством музыки равнозначно культивированию лучших сторон собственной натуры. Музыка есть такой набор звуков, который нельзя считать ни чисто случайным, ни полностью просчитанным. Величайшее свойство музыки в том, что в ее основе лежит гармония: «Музыка — ее можно знать! Когда начинают играть,