Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Днепропетровска утверждалось, что настрой колхозников улучшился в результате «понимания того, что… плохая работа в колхозе приводит к голоду»[891]. Тон подобных донесений задавал сам Сталин. В частном порядке он признавался полковнику Рэймонду Робинсу из Американского Красного Креста (13 мая 1933 года), который встречался и с Лениным во время официально признанного советского голода 1921–1923 годов, что «некоторая часть крестьян сейчас голодает». Сталин утверждал, что трудолюбивые крестьяне разозлены на тех, чья нерадивость стала причиной голода. «…колхозники крепко нас ругают — нельзя помогать лодырям, пускай они погибнут. Вот какие нравы». Само собой, это были собственные мысли Сталина, представленные как слова колхозников[892].

После того как с подачи Сталина разразился кошмар, даже полной остановки экспорта было бы уже недостаточно для предотвращения голода. Режим остался даже без стратегических запасов зерна, розданных населению[893]. Лишь более активная закупка продовольствия за границей и открытые просьбы к международному сообществу о помощи могли бы предотвратить множество (а может быть, и большинство) смертей. В 1933 году в мире было полным-полно продовольствия — более того, его изобилие обрушило глобальные цены на зерно, но Сталин не желал демонстрировать уязвимость, что, по его мнению, спровоцировало бы врагов на нападение. Кроме того, подобное признание стало бы глобальным пропагандистским поражением, которое опровергло бы все похвальбы по поводу успехов пятилетки и колхозного строительства.

* * *

Действия Сталина стали причиной внутренней катастрофы и повысили уязвимость Советского Союза перед лицом японского экспансионизма, в то же время внеся значительный вклад в переход власти в Германии к Гитлеру, тоже угрожавшему экспансией, и спровоцировав жестокую внутреннюю критику[894]. Однако его фракция сочла необходимым сплотиться вокруг него. «Преданность Сталину, — писал армейский функционер, впоследствии ставший перебежчиком, — основывалась в первую очередь на убеждении в том, что заменить его некем, что любые перемены в руководстве будут чрезвычайно опасными и что страна должна продолжать движение прежним курсом, поскольку остановиться или попытаться отступить означало бы лишиться всего»[895]. Ранней весной 1933 года один из корреспондентов Троцкого писал ему на Принкипо: «Все они говорят об изолированности Сталина и о всеобщей ненависти к нему… И в то же время часто прибавляют: если б этого (я пропускаю резкое слово. — С. К.) не было, все бы расползлось: он все же держит все вместе»[896].

Сталин, решительный в чрезвычайных ситуациях, приказал силой возвращать беженцев-крестьян в места их проживания, вносил в черные списки целые районы (в них наблюдалась самая высокая смертность) и даже запретил ловлю рыбы в государственных водоемах и частную благотворительность — делал все, чтобы у людей не было возможности избежать вступления в колхозы[897]. В 1933 году ОГПУ арестовало 505 тысяч человек по сравнению с 410 тысячами в 1932 году[898]. Некоторые крестьяне по-прежнему отказывались сеять хлеб, поскольку режим все равно забирал весь урожай[899]. Однако большинство все же пропалывало поля, сеяло и собирало урожай. Как отмечалось в одном из донесений с мест, «все колхозники теперь говорят: „Мы осознали свои ошибки и готовы работать. Мы сделаем все, что от нас ожидают“»[900]. Функционеры заключали, что им удалось сломить волю крестьян, тем самым косвенно намекая на то, что режим добился подчинения, призвав на помощь голод[901]. Более того, именно голодающие крестьяне спасли режим и страну от голодной смерти, собрав в 1933 году от 70 до 77 миллионов тонн зерна — это был небывалый урожай, сопоставимый с чудесным урожаем 1930 года[902]. Крестьяне с их земельным голодом и своей собственной революцией способствовали установлению большевистского режима в 1917–1918 годах; сейчас же, будучи порабощенными, крестьяне спасли сталинскую власть[903].

На протяжении всех этих событий Сталин выказывал нараставший гнев и патологическую подозрительность, доходившую до того, что к врагам оказались причислены не только буржуазные специалисты и бывшие царские офицеры, но и многие рабочие и лояльные партийцы. Предаваясь одновременно самоуверенности и жалости к самому себе, будучи яростным агрессором, который неизменно каким-то образом оказывался жертвой, Сталин в то же время был способен и на нежные чувства. 25 июня 1933 года Сталин писал Авелю Енукидзе, который надзирал за делами в Кремле и отправился в Германию лечить больное сердце, чтобы тот избегал жирного. «Постарайся соблюдать диету, двигайся побольше — и выздоровеешь, — писал Сталин. — Мы продлили тебе отпуск на месяц, и теперь дело за тобой». Диктатор пребывал в благодушном настроении. «Сельское хозяйство и уголь накрутили, — добавлял он. — Теперь будем накручивать желдортранспорт. На юге уборка уже началась. На Украине и Сев[ерном] Кавказе урожай обеспечен. Это главное. В других районах виды пока что хорошие. Я здоров. Привет! Твой Сталин»[904].

Глава 3. Победа

Представьте себе, что строится дом, и, когда он будет выстроен, это будет великолепный дворец. Но он еще не достроен, и вы нарисуете его в этом виде и скажете: «Вот ваш социализм, — а крыши-то и нет». Вы будете, конечно, реалистом — вы скажете правду: но сразу бросается в глаза, что эта правда в самом деле неправда. Социалистическую правду может сказать только тот, кто понимает, какой строится дом, как строится, и кто понимает, что у него будет крыша.

Анатолий Луначарский, бывший нарком просвещения, 1933 год[905]

Марксистский императив преодоления капитализма — в сочетании с избыточной решимостью — обернулся апокалипсисом. В годы первой пятилетки объем инвестиций вырос четырехкратно, к 1932 году составив 44 % ВВП (в ценах 1928 года), но в число источников этого гигантского прироста инвестиций ни в коей мере не входил рост сельскохозяйственного производства[906]. Экспорта хлеба в итоге не хватило, чтобы расплатиться за импортное промышленное оборудование[907]. Чистый вклад советского сельского хозяйства в индустриализацию был нулевым; наоборот, в годы первой пятилетки оно было исключительно получателем средств. Правда, ключевым движителем резкого промышленного роста служил приток рабочей силы из деревни, однако государственная система использовала этих рабочих крайне неэффективно. Еще одним ключевым движителем промышленного скачка являлось жестокое подавление потребления (чему способствовал и грабитель, известный под именем «инфляция»)[908]. Следует ли причислять к источникам «инвестиций» и голод в деревне? В любом случае коллективизация и раскулачивание вызвали резкое сокращение сельскохозяйственного производства[909]. Правда, сталинская политика привела к росту государственных закупок хлеба, картофеля и овощей, но за счет колоссальных экономических, не говоря уже о гуманитарных, издержек. В ходе коллективизации было арестовано, казнено, сослано или посажено в тюрьму от 4