Агент абвера. Повести - В. Владимиров

Ночью Николай Константинович направился на железнодорожную станцию, занял свое место в купе. Сопровождавший его фельдфебель, едва забравшись в вагон, растянулся на лавке и захрапел. А Никулин уснуть не мог. Снова и снова ворошил он в памяти десятки фамилий, имен, вспоминал приметы людей, с которыми встречался в немецком тылу. В числе его знакомых были люди, разные и по характерам, и по убеждениям. Одни — лютые враги Советской власти, другие — до конца оставались патриотами. И он, чекист, обязан сделать все, чтобы предатели не ушли от справедливого суда, а герои, погибшие безымянными в фашистских застенках, стали известными народу.

Едва поезд остановился у перрона, в небе появились советские самолеты. На железнодорожные составы, станционные постройки посыпались бомбы. Разрывы корежили стрелки, рельсы. То тут, то там вспыхивали пожары.

Никулин с фельдфебелем успели в числе первых выскочить на привокзальную площадь. Здесь они заметили присланную за ними машину. Шофер уже разворачивал ее, собираясь удрать. Но фельдфебель грозным окриком остановил солдата и вместе с Николаем Константиновичем вскочил в машину. Она тут же рванула вперед и понеслась за город, где на берегу живописного озера стоял двухэтажный каменный дворец, принадлежавший до революции крупному помещику. В годы Советской власти в доме располагалась профсоюзная здравница. Захватив город, немцы оставили санаторий в нетронутом виде. Они намеревались расположить здесь госпиталь, но вмешался Шиммель и добился передачи санатория под дом отдыха для офицеров и агентов «Абверкоманды–104».

Просторный дом, окруженный прекрасным парком с березовыми и тополиными аллеями, уютные тихие спальни, гостиные, украшенные коврами, великолепная столовая, разнообразные игры — все было к услугам отдыхающих. Видимость полной свободы, безопасности расслабляла внимание, настраивала на благодушный лад.

Но абвер и здесь был верен себе. Он не мог оставлять без наблюдения своих агентов, полностью доверять им. И в доме отдыха продолжалась проверка как тех, кто вернулся, выполнив задание, так и тех, кто готовился к переходу в тыл советских войск. Поэтому среди персонала дома отдыха находилось немало агентов контрразведки. Десятки глаз контролировали каждый шаг любого постояльца. Думать о том, чтобы незаметно ускользнуть от надзора, попытаться связаться со своими — не приходилось. А рисковать Никулин не мог: теперь малейшее подозрение, возникшее у немцев, могло свести на нет все результаты его кропотливого труда.

Чекист терпеливо выжидал, пристально присматриваясь к обитателям дома отдыха. Многих из них он встретил впервые. Но кое–кто ему был знаком еще по Валкской школе. Здесь, например, на хозяйственной работе оказался пропагандист Владимир, изгнанный Шнеллером в минуту гнева. Встретились как старые знакомые.

— Понимаете, — объяснял Владимир Никулину, — не нашли мы общего языка с господином Шнеллером. Пришлось оставить преподавание. Вот теперь заведую хозяйством дома отдыха.

— И довольны? — поинтересовался Николай Константинович.

— Как сказать… Здесь я оказался за бортом политической борьбы. Это угнетает. А впрочем… Простите, мне надо торопиться.

Владимир не договорил и отправился куда–то. Никулин подумал: «Видали, какой политический борец нашелся. Одно слово — «Боже, царя храни», — вспомнил он прозвище, которым Владимира наградили в Валке.

— Еще встретимся, поговорим, — пообещал, удаляясь, Владимир.

— Пожалуйста. Рад буду, — ответил Николай Константинович.

Большой интерес Никулина вызвала бывшая партизанка Нина Зимина. Ее вместе с мужем захватили немцы во время одной из карательных операций. Самого «Зимина абверовцы сумели завербовать и направить в партизанский отряд с заданием, а ее оставили в качестве заложницы. Владимир взял испуганную женщину под свое «покровительство» и склонил к сожительству.

— Куда я теперь денусь, — не раз жаловалась Нина Зимина Николаю Константиновичу. — Если мой не вернется — меня расстреляют. А он такой — уйдет и не вспомнит. На Владимира тоже надежда плоха. Что я для него? Игрушка.

Никулин помалкивал. Что он мог сказать, чем утешить эту растерявшуюся женщину.

— Ты с Ниной поосторожней, — как–то обмолвился Иван Кошелев, его старый знакомый по разведшколе. — Кажется, она на гестапо работает.

— А мне–то чего? — вскинулся Николай Константинович. — Я перед немцами чист.

— Ты, говорят, уже сделал «ходку» на ту сторону? — допытывался Кошелев.

— Был, вернулся.

— Ну и как?

— Обыкновенно. Ходи, смотри, мотай на ус. Вернешься — расскажешь. Вот и все.

— Попадаются, говорят, многие.

— Это уж дело такое. Одного поймают, другой сам с повинной придет. Как кому повезет.

— Да, заявись… Небось сразу к стенке…

— Вот чего не знаю, того не знаю. Я, к примеру, не пойду добровольно сдаваться. На той стороне по головке меня не погладят. А кто вины за собой не чует, тот, бывает, и идет. Про Горошко слышал?

— Это какой Горошко? Который с нами в Валкской школе учился?

— Он самый. Так вот его на переправочном пункте в Сиверском Фиш при мне почем зря матом крыл. Правда, только заочно — тот успел с повинной явиться. Много немцам вреда причинил. Вроде ни судить, ни наказывать его не стали. А может, просто болтают.

— Все может быть, — согласился Иван Кошелев и, задумавшись, отошел к своему напарнику, с которым готовился к переходу линии фронта. Они долго о чем–то шептались. Николай Константинович догадывался о чем и исподволь подталкивал их в нужном направлении.

Как–то Иван Кошелев пригласил Никулина «встряхнуться».

— Через два дня ухожу на задание, — сказал он. — Обратно не вернусь. Пойдем выпьем на прощание.

— Ну–ну, — согласился Николай Константинович, — отчего же не выпить? Это всегда можно. Только ты языком поменьше лязгай, а то ты шутки шутишь, а услышит кто — и до греха недалеко.

— Тебя–то я не первый день знаю. Доносить не пойдешь.

— Ну, а напарник твой?

— А он как хочет. Я сам по себе.

Иван Кошелев «темнил». Никулин догадывался, что приятели сговорились действовать сообща. Он мельком взглянул на своего собеседника. Смуглый, черноволосый парень шагал твердо, уверенно. Несмотря на небольшой рост, он казался крепким, недюжинной силы человеком.

«А что, если попробовать переслать с ним через фронт сообщение о тех агентах, которых недавно отправили на Сиверский переправочный пункт для заброски в Тыл советских войск, и о тех, кто отдыхает здесь? Пора дать знать о себе генералу Быстрову», — подумал Николай Константинович. Но тут же отбросил эту мысль. Если бы он даже на все сто процентов был уверен в решимости Кошелева явиться с повинной, то все равно не мог раскрывать себя. Кошелева при переходе могут обстрелять, убить, устроить внезапную проверку, обыскать. Нет, для связи требовалось искать другого человека.