Метро 2033: Гонка по кругу - Евгений Шкиль

Луч фонаря скользнул по человеческой фигуре. Ганс тут же среагировал, нажав на спуск. Автомат зашелся в рычащей трели, рука, не удержав оружие в нужном положении, скакнула вверх. Тень исчезла. Парень понял, что промахнулся, и разозлился на самого себя. Он направился туда, где только что стоял противник, осторожно заглянул за пилон, но никого не обнаружил.

– Я вижу людей, – донесся словно бы отовсюду спокойный шепот.

Ганс развернулся и выстрелил наугад, так и не определив, откуда доносится леденящий душу тихий голос.

– Ты не боишься, – разнесся над станцией все тот же шепот, – но ты в отчаянии. Я вижу.

– Иди на хрен! – выпалил Ганс, еле сдержавшись, чтобы снова не нажать на спуск, бездарно растратив очередную дюжину патронов.

– Да, так и есть, отчаяние, одиночество и непонимание. Вас здесь большинство таких… и что мне с вами делать?

Парню почудилось движение в черном проеме, и он выстрелил. Пронзительная автоматная очередь разрезала тишину зала, пули высекли ослепительные искры из мраморных плит.

– Бедный, запутавшийся сопляк! Тебе не выбраться из этой паутины.

– Иди на хрен! – заорал Ганс и снова нажал на спуск.

Несколько выстрелов – и магазин пуст, патроны закончились. До ушей парня донесся клокочущий хрип. Или показалось? Все-таки достал гада. Или нет? Просто обман слуха?

Ганс двинулся вперед. Фонарный луч блуждал по загаженному полу, перекидывался на грязный мрамор пилонов, растворялся в густой тьме. Там, где он рассчитывал увидеть скошенного очередью противника, никого не оказалось, – лишь остатки дурно пахнущего деревянного поддона опирались на обитый угол столба. Вдруг показалось, что сзади кто-то есть, и Ганс сразу же сообразил, что не перезарядил автомат. Поворачиваясь на сто восемьдесят градусов, он взял в рот фонарик, отделил магазин и, воткнув его в карман разгрузки, вытащил новый, начиненный тридцатью патронами. В этот миг бесшумная тень, мгновенно выделившаяся из непроглядной холодной мглы, молниеносно метнулась к нему.

– Как в старые времена, Фольгер, – Брут, оскалившись, шагнул вперед, – помнишь наши тренировки? Только ножи теперь не резиновые.

Исподлобья буравя взглядом противника, Феликс перекидывал свой маленький кинжал из руки в руку и молчал.

– Ты прав, – сказал штурмбаннфюрер, – лишние слова нам ни к чему. Зрелищная получится драка, боги порадуются.

Брут Арглистманн, он же Борис Холмских, ошибался или, возможно, лукавил: ножевой бой редко бывает зрелищным. По крайней мере, Фольгер так не считал, ибо исход поединка почти всегда решался в течение полуминуты.

Феликс пошел на Брута. Держа нож лезвием к большому пальцу, он вложил в боковой удар, как и положено, всю силу, работая не столько рукой, сколько ногой и корпусом. Лезвие, описав дугу, с бешеной скоростью устремилось к шее врага. Фольгер, ожидая, что штурмбаннфюрер отступит назад, попытавшись ударить ногой, опустил левую ладонь вниз, защищая пах. Но это был Брут, а не какой-нибудь заштатный боец. Диггер-наци подался чуть вперед, выставив блок. Феликс почувствовал боль в правой руке. Нож, который штурмбаннфюрер держал обратным хватом, метнулся к лицу Фольгера. Феликс, в последний момент слегка отклонившись вбок, успел отвести удар левой рукой, прикрывавшей пах, тут же отшатнулся и полоснул клинком предплечье штурмбаннфюрера, блокировавшее боковой удар. Впрочем, рана, нанесенная Бруту, была несерьезной, почти царапиной.

– Неплохо, – гаркнул диггер-наци, вытирая разрезанным и чуть замаранным кровью рукавом лицо, – неплохо…

Брут неожиданно ринулся в атаку, проведя комбинацию молниеносных ударов. Раз! Два! Три! Поменял хватку. Раз! Два! Три! Опять поменял хватку. Раз! Два…

Фольгер виртуозно уворачивался, стараясь не соприкасаться с противником; лишь однажды клинки дерущихся звякнули друг о друга. А потом Феликс с силой пнул врага в коленную чашечку. Так бывает, когда слишком увлекаешься нападением.

Скривив злую гримасу и зашипев, штурмбаннфюрер остановился. Фольгер тут же нанес прямой удар снизу. Бруту ничего не оставалось, как резко отпрянуть. Из-за непослушного, ноющего от боли колена он не смог удержать равновесие и рухнул навзничь. Штурмбаннфюрер неожиданно понял, что близок к поражению, и скорее инстинктивно, нежели осознанно бросив нож, выхватил из кобуры пистолет…

Положив девушку на спину, все сильнее сжимая пальцы на ее горле, Штефан сел на свою жертву.

– Сучка! – произнес он противным, дрожащим голоском. – Сейчас я тебе покажу, сучка! Так тебе! Так!

Белобрысая девчонка, обхватив кисти душителя и устремив незрячий взгляд куда-то вверх, шевелила губами:

– Маски… кругом маски… из резины… маски…

– Сейчас, сучка, – палач, часто дыша, терся тазом о живот жертвы, чувствуя, как возбуждение мощными приливными волнами накатывает на него, – я трахну тебя, трахну, сучка!

Девушка слабела на глазах. Губы ее почти перестали двигаться, взгляд помутнел, стал рассеянным.

– Да! – простонал Штефан, оторвав левую руку от горла несчастной и пытаясь расстегнуть трясущимися пальцами ширинку. – Да! Шлюшка, я тебя кончу! Кончу! Так! Так… да!

И вдруг что-то изменилось. Полузадушенная девушка посмотрела на палача Пушкинской. В глазах у нее была ясность и холодная ярость.

– Ты ненастоящий, без изнанки, – сказала она ужасающе спокойным, режущим нервы голосом. – Ты – резиновая кукла, маска. Вот кто ты!

Штефан оторопел. Только что под ним лежала слабая, умирающая девчонка, беспомощная жертва, которую можно было безнаказанно терзать, и тут – такое преображение! Лицо ее словно излучало нечто демоническое, сулящее возмездие за все черные дела. Палач Пушкинской оторопело поднял руки. Внезапно над станцией разнесся детский плач.

Встрепенувшись, Штефан поднял голову и увидел трехлетнего ребенка, того самого, которого он так сладостно мучил на Красной Линии. Малыш был опутан колючей проволокой, побуревшее личико покрывали глубокие шрамы, а под большими глазами зияли устрашающей чернотой набухшие синяки.

– Дядя, – сказал мальчик, – это ты меня убил, дядя.

Из глотки палача вырвался отчаянный вскрик, полный непередаваемого ужаса. Он попытался закрыть лицо ладонями, но руки его не слушались.

– И меня, – послышался замогильный шепот, – и меня ты тоже убил…

Штефан увидел, как на него надвигается женщина. Голова ее неестественно склонилась набок, а из разрезанного от уха до уха горла пульсирующими толчками выплескивалась темная вязкая жидкость. И такая же черная кровь струилась из-под разорванного платья по изрезанным, покрытым синяками стройным ногам.

– И меня…

Следом за женщиной, рывками передвигая одеревенелые ноги, шел мужчина. Лицо его, обезображенное огромными гематомами, было бесформенным, левый глаз заплыл, а правый светился лютой ненавистью. Вся верхняя часть рубахи покойника побагровела от крови.

Штефан истошно заверещал. Как загнанное в ловушку раненое животное, как свинья под ножом мясника, как десятки жертв на его допросах. Бездонный, всепоглощающий ужас накрыл палача с головой. Возможно, он, утонувший в бездне кошмаров, еще долго бы орал, если бы не отрезвляющий голос девушки, все еще лежащей под ним.

– Когда в Десяти Деревнях была революция, таким, как ты, отрезали яйца, – сказала она, и в руке у нее появился нож. – Без суда и следствия.

Она ловко выскользнула из-под ног окаменевшего Штефана, поднялась в полный рост. Палач попытался выхватить пистолет, чтобы пристрелить эту гадкую сучку, но тело отказало ему. От так и стоял, беспомощный и жалкий, на коленях, не в силах ничего предпринять.

Между тем бывшая жертва вплотную приблизилась к нему. Клинок ослепительно и зловеще сверкнул в лучах ламп дневного света. Штефан широко открытыми глазами посмотрел на нож, на пятке которого были выгравированы звездно-полосатый флажок и надпись «My OC», и замычал, ибо язык его онемел.

«Полянка! Это все проклятая Полянка!» – в отчаянии подумал он, тщетно пытаясь пошевелить хотя бы мизинцем.

Девушка, слегка наклонившись, прицелилась в пах палачу, нанесла удар и, выпустив рукоять, отскочила в сторону. Острая боль прожгла низ живота Штефана. Пронзительно завизжав, он согнулся и повалился на пол. Лампы дневного света внезапно стали гаснуть, мир вокруг начал темнеть, снова превращаясь в заброшенную, грязную станцию. Палач Пушкинской, скрюченный и хрипящий, лежал на замусоренном ледяном полу. На мгновение пароксизм нестерпимой боли отступил, и он увидел внутренним взором светлое лицо седобородого пожилого мужчины.

– Я вот что думаю, Аве, – сказал фантом, – OC можно перевести еще как oxygen cutting, что означает «кислородная резка». My OC – моя кислородная резка. Этот нож режет не хуже сварки.

В ответ послышался заливистый женский смех, который почему-то напомнил о Еве, сестре гауляйтера Вольфа. В следующий миг странное видение исчезло, и новый приступ острейшей боли заставил Штефана Поппеля забыть обо всем на свете. Истекая кровью, он взвыл, схватившись голыми руками за клинок, застрявший в лобковой кости, а перед глазами умирающего палача в бешеном танце замелькали лица тех, кого он замучил, работая в Рейхе мастером заплечных дел.