Любовь надо заслужить - Дарья Биньярди

Джузеппе — так звали отца Лео, — все решила Антония.

Мы с Франко ждали в коридоре, вышел Лео со свертком в руках и сказал: «Ваша дочь хочет назвать его Джузеппе, я тут ни при чем».

Мы подошли поближе: два круглых влажных глаза уставились на нас, и я вспомнила новорожденную Антонию, без волос, с красным сморщенным личиком, закрытыми глазами.

— А что, если мы назовем его Джузеппе Джакомо? Джакомо, как моего отца? — предложила я.

Я все еще не могу простить его, но могу передать кусочек отнятой у меня идентичности. Его имя. Имя библейского патриарха.

В больнице, когда я пришла в себя после аварии, то не могла понять, что произошло. Потом все вспомнила: где я была и зачем. Франко сжимал мою руку, и мне показалось, что глаза у него блестели.

Я думала, что умру, но выбрала жизнь: чтобы увидеть малыша Тони, чтобы жить ради нее и ради себя тоже. И ради глаз Франко, ради его взгляда.

Помню, как мы в первый раз сидели и разговаривали в баре на виа Дзамбони, рядом с университетом.

— Вы посещаете мои лекции, да? Находите меня скучным? — спросил он.

И посмотрел на меня таким взглядом.

Антония

Пиппо, Пеппо, Пиппи: Лео называет его по–всякому, только не Джузеппе. Я же зову его по имени. Маленькому рыжеволосому Будде нужно авторитетное имя.

Он спит в своей ярко–оранжевой кроватке: выбирая ее, я никак не ожидала, что она будет под цвет волос нашего малыша. У его отца медная шевелюра, а Джузеппе рыжий, как морковка. И очень красивый. Кругленький, нежный. Я знаю, что он проснется, потягиваясь, с улыбкой, ни разу не видела, чтобы он просыпался в плохом настроении. — Подожди, — говорит Лео, — увидишь, когда пойдет в школу.

В то утро, когда меня положили в клинику Святой Урсулы, Альму только что перевели из реанимации в палату. Она пролежала в больнице еще неделю, а меня отпустили под честное слово, что я приду домой и буду лежать в постели. Хорошо, что мы не встретились, это было бы забавно: мать и дочь лежат в одной больнице, только на разных этажах. Одну сбил мотоцикл, у другой — дефектная плацента. Я позвонила Альме, как только вернулась домой и улеглась в постель. Франко рассмешил ее, рассказав про замороженную курицу в пакете.

— Тони, помни, что ты не Сорани. У Зампа не бывает соматических расстройств, запомни, — пошутил он. Франко прав, когда говорит, что мама никогда не пасует перед конкретными проблемами, наоборот, становится сильнее.

Моя постель как малый челн… Я провела целый месяц на этом корабле, у меня было время и перечитать Стивенсона, и все обдумать.

О случившемся с ней в Пиластро Альма рассказала Лео. Это так нелепо, но я ей верю, и Лео тоже. Лео чувствует ложь. Альма хотела встретиться с Винсентом, преступным любовником времен ее феррарской молодости. Она знала, что он живет в Болонье, у нее был его телефон, он написал ей из тюрьмы.

Она и не думала его искать до того самого дня, когда ей пришла в голову мысль помочь Лео в расследовании дела калабрийской мафии. Идея столь великодушная, сколь и безумная, что очень похоже на Альму, поэтому я ей верю.

Винсент назначил ей встречу в том самом баре, но не пришел, и Альма решила вернуться домой. Она вышла из бара, где практически сразу же началась стрельба, и киллер, убегая на мотоцикле, сбил ее.

Лео выяснил, что Винсент был там, в баре. Альма его не узнала, настолько он изменился. Когда я показала ей фотографию еще крепкого мужчины с одутловатым лицом, которую мне дал Лео, Альма отвела взгляд: «Вряд ли это он». А потом тихо добавила: «Разве что глаза… ”

Винсент не имел никакого отношения к перестрелке. Он сидел за столиком, один, и наблюдал издали. Киллер сказал потом, что ждал, пока «уберется та женщина, чтобы прикончить того типа, которого надо было прикончить». Этот обкуренный болван, прождав полчаса, пока Альма уйдет, все–таки сбил ее, удирая на мотоцикле.

Винсент совершенно случайно оказался на свободе. Лео сказал, что за последние тридцать лет он больше времени провел в тюрьме, чем на воле. Мы не знаем, почему он не подошел к Альме: может, не хотел показать ей, как он сдал, или, что более вероятно, не хотел впутывать ее в эту историю.

— Думаю, когда он понял, что происходит, испугался получить еще двадцать лет, — предположил Лео.

Кажется, Альма стесняется своего поступка, и я избегаю разговоров о Винсенте.

Мы мало говорили о том, что я узнала в Ферраре.

В первые три месяца я думала только о Джузеппе.

Сейчас снова начала писать.

Девушка покончила с собой. Умница, красавица, ни в чем не нуждалась: ее отец не верит в самоубийство и начинает собственное расследование в поисках убийцы. Инспектор Эмма Альберичи выясняет, что девушка действительно покончила с собой, может, из–за скуки, но решает ничего не говорить отцу, чтобы не умножать его страдания.

«Напоминает роман Мартина Эмиса, который я читал несколько лет назад» — написал мне Луиджи, когда я рассказала ему сюжет.

Он прислал по электронной почте поздравления с рождением Джузеппе и сообщил, что в конце года они переезжают в Палермо: «Россана рада, и я тоже. Чуть больше солнца и куча работы. Хватит с меня оцепенения Феррары. Тебе будет приятно узнать, что Риккардо, парень Изабеллы, полностью оправдан, они уезжают жить в Рим».

Луиджи, в отличие от Лео, пишет не так, как говорит, более формально. Лео не читает романов, но пишет просто и естественно, что мне очень нравится. Письмо Луиджи заканчивалось неизвестными мне стихами Джорджо Бассани.

«Я подумал, как могло бы завершиться расследование, если бы Майо был одним из героев твоих книг. Обычно я не читаю детективы, но твои прочел все, и они мне понравились: их можно назвать экзистенциальными триллерами. По–моему, тебе бы хотелось, чтоб история Майо завершилась так, как в этих стихах Джорджо Бассани:

Сказать вам правду, дорогие, не знаю,

через сколько дорог,

из какого далека

смог я вернуться

после долгой разлуки.

Скажу вам только, что

я доверился кому–то,

кто вел меня сквозь тьму,

молча за руку

взяв».

Луиджи не представляет, насколько он прав. Это прекрасные стихи, и в романе Майо обязательно бы вернулся. Но Луиджи не знает того, что узнала я: мы с Лео решили ничего ему не говорить. Я все обсудила с Лео, и он согласился со мной во всем, кроме одного: Альма ничего не должна знать о брате.

После рождения Джузеппе я написала Лии и Микеле: «Джузеппе Джакомо родился. Мы чувствуем себя хорошо. Приедем в гости, когда станет чуть прохладнее».

Но так никуда и не поехали. Может быть, когда Джузеппе начнет ходить, мы съездим на кладбище, к семейству Нанетти.