Выстрел в Опере - Лада Лузина

— Лира увидела другого хозяина. Рано или поздно, они бы пересеклись. Это чуть не случилось, в 11-м году, на ваш Новый год. Но тогда я контролировал ситуацию.

«Новый год?»

«Падал мелкий снег», — подобралась Ковалева.

— Ясно.

Ясно ей было одно. Демон не сказал ей всей правды.

«Задницей чувствую!» — как сказала бы Чуб.

— Но стань он не писателем, а врачом, — озвучила свое подозрительное непониманье она, — он стал бы человеческим врачом. А ты не выносишь слепых.

— Он изменил бы вас, — убежденно сказал Демон. — Он научил бы вас видеть.

— Видеть?

Не мучиться век за веком все теми же — «вечными» вопросами? Не разрушать построенное? Не убивать друг друга?..

Она не поверила.

Хотя и знала из статьи в медицинском журнале, что «писателю Михаилу Булгакову принадлежат незаурядные клинические предвосхищения».

— Ты думаешь, он вылепил бы нового гомункула — искусственного человека? Как Преображенский, сделавший человека из пса?

— Не пытайте меня больше, — сказал Мишин Демон. — Нет смысла судачить о том, что только могло быть. Менять Прошлое позволено одним Киевицам. Или тем, кому Вы прикажете.

Он придавил ее взглядом.

— Нет, — после колких сомнений отказалась от непрозвучавшего предложенья она. — Ты сам сказал, Лира не дарит человеку талант… Она помогает реализовать его истинный талант. Ты сам сказал: когда Миша и Лира повстречались, он начал писать. Ведь так?

— Как вам будет угодно. — Киевицкий отвернулся.

— Можно задать тебе вопрос?

— Вы постоянно задаете мне вопросы, не спрашивая моего позволения, — огрызнулся он зло.

— Ты никогда не жалел, что отказался от Анны?

— Ах вот вы о чем… Нет, — усмехнулся его профиль. — Те, кто Стоят по левую руку, не знают вашей слепой любви и ваших бесконечных сожалений. Как тот несчастный, что ходит за вами.

— Какой несчастный?

— Вы не удостоили меня знакомства с ним.

— Я не поняла. Кто за мной ходит?

— Вы и впрямь слепы настолько? — Демон повернулся к ней. — Когда ж ты прозреешь? — «тыкнул» он без раздражения, свойственного ему при поминании ее слепоты. — Я говорю о покойнике, стоящем за твоим правым плечом.

— О покойнике?

Недоумевая, Маша посмотрела через плечо.

— Ты видишь?

— Нет.

Серебряный палец рукояти щегольской трости нарисовал в воздухе пентаграмму…

И Маша увидела Мира.

— Ка-а-а-а! — раздалось за спиной.

Сжимая в лапах добычу, Демон-ворон летел прочь.

Но Маша не обернулась.

— Это правда? — сказала она.

— Видимо, правда. — Мир Красавицкий опустил лоб. — Другого объяснения нет.

— Ты умер? Не может быть!

Маша думала, что потеряла способность говорить: «Этого не может быть». Ей казалось, она приняла: «В мире может быть все».

Но теперь не могла поверить.

Она коснулась его плеча.

Плечо было мягким — живым.

— Как ты попал сюда? В 1907? — Она не могла заставить себя повторить смертельный вопрос.

Вопрос казался абсурдным.

Мир не был привидением! Не был живым трупом!

— Я шел за тобой.

— И я не видела тебя?

Память вынула из кладовой недоуменный взгляд ведьмы Аллы, которой она указала на Мира.

Ведьма не видела стоящего за ее правым плечом.

Память предоставила два необъяснимых приветственных кивка Демона-Прошлого — он отвесил их Анне… и Мирославу.

Демон видел его!

Память достала крещатицкого приставалу — у него был такой вид, точно кто-то схватил его за шкирку.

— Ты оттащил того мужчину у старокиевской почты?

— Да.

— Ты оберегал меня? Но почему ты не сказал мне? Сразу…

— Я не знал, что я должен сказать.

— Ты не был уверен, что… мертв? — выговорила страшное слово она.

— Я не думал об этом, — с натугой сказал Красавицкий. — Я очнулся в больнице. Встал. Пошел искать тебя. Просто пошел. — Он смотрел перед собой.

— И где ты искал меня?

— Где мог. Я пошел в Башню, на Яр Валу. Но не мог попасть внутрь.

— Да, туда никто не может попасть. Кроме нас. И Акнир.

— Тогда я пошел к тебе домой. Я подумал, ты вернешься туда.

— Но когда мы были с тобой в Прошлом, ты понял… — Маша покивала своей догадке, не ожидая подтверждения от Мира. — Ты понял, когда спасал Анну и Рику. Ты почувствовал: тебе не страшен медведь, тебе нечего бояться.

«Кроме одного, — что однажды ты прогонишь меня», — сказал ей Мир Красавицкий.

«Я не брошу тебя, до тех пор, пока не смогу тебе помочь», — принесла она ему страшную клятву.

Не зная, что он мертв. И ему невозможно помочь — и в эту минуту она клянется не бросать его никогда!

Опустив голову, мертвый — такой странно живой Мир стоял на краю Михайловской-Владимирской горы, спускающейся к Царской площади, к «Европейской» гостинице…

…в ресторане которой Анна согласилась выйти замуж за Гумилева.

«Быть может, за тем же самым столом, где сидели мы с Миром.

Она дала клятву по той же причине, что и я Мирославу. Она чувствовала себя виноватой в том, что Гумилев чуть не погиб…

Но он погиб.

И Мир погиб.

И обе мы виноваты в их смерти».

— Поэтому там, в ресторане, ты предложил мне остаться жить в Прошлом. Там никто не знал, что ты умер. Если бы я осталась жить с тобой там, возможно, я б никогда не узнала… И считала б тебя нормальным.

— Я просто люблю тебя, — сказал он. — Не ищи других объяснений. Это объясняет все. Я просто хотел быть с тобой. Всегда.

«И будет.

Теперь он всегда будет со мной.

Ведь я обещала ему».

— Прости меня, Мир, — умоляюще прошептала Маша. — Но я, наверное, никогда… Ты знаешь, я люблю другого.

— Он умер! — Мир поднял глаза.

— Не хочу тебя обижать, — сказала она, — но ты — тоже!

— Но я с тобой, — возразил Красавицкий. — Я, а не он. Потому что я люблю тебя.

У Маши свело желудок — стремительно и удушливо больно.

Если бы Врубель любил ее, он был бы с ней!

Это не приходило ей в голову… Она винила себя, Город, время, в котором они разминулись, его смерть.

Но смерть перестала быть оправданием.

Если бы Врубель любил ее, он был бы с нею — как Мир!

Мир любит ее…

— Присуха! — Маша испуганно приложила пальцы к губам. — Ты ж никогда меня не любил. Ты выпил приворотное зелье. Ты должен был разлюбить меня через тринадцать часов!

— Но не разлюбил.

— Потому что ты умер раньше! До того, как действие Присухи закончилось. И оно не может закончиться, потому что ты умер. И я виновата в твой смерти. И в том, что ты не можешь умереть.

— В том нет твоей вины, — сказал Мир мертвый. — Меня убила твоя подруга.