Собиратель костей - Джеффри Дивер

Далее безумные записи маньяка повествовали о его бесчеловечных экспериментах. Он рассказывал в них о том, как искал наиболее эффективные способы очистки костей от покрывавшей их плоти. Шнейдер пробовал и варить тела, и сжигать их, подвергать воздействию щелочи, оставлять их животным или погружать в воду на продолжительное время.

Но самым любимым его методом оказался тот, который являлся и самым жестоким. «Я пришел к выводу, — писал Шнейдер, — что лучше всего зарыть человека заживо в жирную плодородную почву и предоставить матери-природе самой позаботиться об этой кропотливой работе. Этот метод требует длительного времени, но имеет то преимущество, что наличие характерного запаха сведено до минимума, поэтому и не вызывает никаких подозрений. Я предпочитаю пользоваться им, когда жертва жива, хотя не могу с уверенностью объяснить, почему это предпочтительнее».

В потайной комнате Шнейдера было обнаружено три тела умерщвленных таким способом людей, о чем свидетельствовали их растопыренные пальцы и искаженные гримасами лица. Именно в таких позах находились люди, когда последняя лопата с землей опускалась на их несчастные головы.

Именно эти жуткие подробности и дали основание журналистам окрестить Шнейдера именем, которое долго будоражило умы: «Собиратель костей».

Он ехал дальше, иногда возвращаясь мыслями к запертой в багажнике женщине, Эстер Вайнрауб. Он думал о ее ключицах и локтях, сравнивая их с крыльями птицы. Такси мчалось по городу, и пару раз убийца чуть не проехал на красный свет. Он не мог ждать, нетерпение гнало его вперед.

— Я не устал! — рявкнул Райм.

— Устали вы или нет, но отдохнуть все равно необходимо.

— Нет, лучше налей мне еще виски.

Черные футляры и чемоданы выстроились вдоль стены. Теперь надо было посылать за полицейскими из двадцатого участка, чтобы те доставили их назад в лабораторию следственного управления. Мел Купер спускался по лестнице с самым ценным тузом — микроскопом. Лон Селитто продолжал неподвижно сидеть на плетеном стуле, но теперь он больше помалкивал. Он постепенно приходил к выводу, что пьяный Линкольн вовсе не становился добряком, обожающим всех на свете, как это обычно происходит в подобных случаях.

— Я уверен, что у вас поднялось давление, — не отставал от хозяина Том. — Вам лучше сейчас передохнуть.

— Мне необходимо еще выпить.

«Будь ты проклята, Амелия Сакс!» — в сердцах произнес про себя Райм, и сам удивился, зачем он это сделал.

— Надо отказаться. Выпивка никогда вам не помогала. «Вот я и отказываюсь, — так же молча проговорил Линкольн. — От всего на свете. Но только в понедельник. И никакие долгосрочные программы из двенадцати ступеней мне не нужны. Достаточно одного-единственного, но верного шага».

— Ну-ка, наливай, да поскорее! — снова начал заводиться он. Правда, немного подумав, он и сам понял, что следующий стакан будет лишним.

— Нет.

— Немедленно! Я требую! — бушевал Райм.

— Ни за что.

— Лон, может быть, тогда ты мне нальешь?

— Я…

— Он больше ничего не получит, — уверенно произнес Том. — Когда он напивается до такого состояния, он становится невыносимым, но мы с этим мириться не должны.

— Ты что же, опять решил играть в неповиновение? Да я же могу уволить тебя в любую минуту!

— Валяйте.

— А это уже классифицируется как жестокое обращение с инвалидом. Лон, сейчас же арестуй его.

— Линкольн, — попытался Селитто утихомирить товарища.

— Арестовать его!

Детектив даже отшатнулся, услышав, с какой злобой были произнесены последние слова.

— Послушай, парень, тебе, кажется, пора немного охладиться, — заявил Селитто.

— О Боже! — вздохнул Райм и принялся стонать во весь голос.

— Что тут происходит? — не выдержал Селитто. Том не отвечал, а только искоса поглядывал на Линкольна.

— Моя бедная печень! — лицо Райма неожиданно осветилось зловещей ухмылкой. — Наверное, я уже допился до цирроза. Том резко обернулся:

— Я не собираюсь все это выслушивать. Этого никому не вытерпеть. Хватит!

— Нет, не хватит…

И тут снизу, с первого этажа, раздался взбудораженный женский голос:

— У нас очень мало времени!

Через несколько секунд в комнату вбежала Амелия, и добавила:

— Практически, у нас его вообще нет.

Она удивленно оглядела опустевшие столы. Райм почувствовал, как по его подбородку стекает слюна. Он рассердился на себя за то, что проявил такую слабость и Амелия это увидела. Потому что она поняла, что он — калека и никчемный человек — переоделся в чистую белую рубашку ради нее. И еще из-за того, что сейчас ему как никогда хотелось остаться в одиночестве, чтобы навсегда погрузиться в неподвижность и покой. Туда, где он будет королем. И не на день, а на века.

Слюна продолжала стекать, и он изо всех сил попытался повернуть измученную шею, чтобы хоть как-то стереть ее. В этот момент к нему подскочил Том с салфеткой и ловким движением привел лицо хозяина в порядок.

— Добро пожаловать, офицер Сакс, — добродушно поприветствовал он Амелию. — Я вижу в вашем визите проявление зрелости и пример победы здравого смысла. А это в наши дни большая редкость.

Сейчас Амелия была без фуражки, с расстегнутым воротником рубашки. Локоны ее растрепались, и Райм почему-то подумал, что именно эти волосы никто никогда не удосуживался индивидуализировать под микроскопом.

— Меня Мел впустил, — пояснила она, кивая в сторону лестницы.

— По-моему, тебе давно пора быть в кровати. Сакс. Том постучал пальцами по плечу Райма, что должно было означать: «Угомонитесь, пожалуйста».

— Я только что из ФБР, — пояснила она, обращаясь к Селитто.

— Ну, и как же там расходуются доллары налогоплательщиков?

— Они его схватили.

— Что?! — вскрикнул от удивления Селитто. — Просто вот так: взяли и схватили? О Господи всемогущий! Начальство уже в курсе?

— Перкинс звонил мэру. Преступник оказался таксистом. Он родился здесь, в Нью-Йорке, но родители у него сербы. Поэтому ФБР считает, что он хочет свести счеты с ООН или что-то в этом роде. Кстати, у него имеется желтый билет. Да, и проблемы с психикой. Деллрей вместе с оперативным отрядом уже на пути к его дому.

— Как же им это удалось? — заинтересовался Райм. — Могу поспорить, что все решил отпечаток пальца.

Амелия кивнула.

— Я подозревал, что они сразу на него набросятся. Скажи-ка мне лучше, насколько они озабочены поисками новой жертвы?

— В достаточной мере, — спокойно произнесла Сакс. — Но еще больше им хочется поймать подозреваемого.

— Ну, такова их природа. Подожди-ка, я попробую сам догадаться. Они, скорее всего, считают, что вышибут из него местонахождение жертвы сразу же, как только его возьмут?

— Совершенно верно.

— На это может потребоваться определенное время, — вздохнул Райм. Чтобы понять это, вовсе не требуется консультация доктора Добинса или звонок к другому профессиональному психологу. Итак, Амелия, что-то дрогнуло в твоем сердце? Почему ты все же решила вернуться?

— Потому что вне зависимости от того, схватит его сейчас Деллрей или нет, времени осталось очень мало. Чтобы спасти жертву, я имела в виду.

— Да, но мы разобрали все оборудование, разве ты не знала? Закрыли нашу, так сказать, лавочку. — Райм вглядывался в темный экран компьютера, пытаясь поймать свое отражение и определить, не слишком ли у него разлохмачены волосы.

— Так вы уже сдались?

— Офицер, — начал Селитто, — если бы мы даже хотели что-либо предпринять, это оказалось бы невозможным. Дело в том, что у нас отобраны все вещественные доказательства, а это было единственное звено…

— Они у меня.

— Что?

— Все. Они внизу, в машине.

Детектив выглянул в окно.

— Те самые, с последнего места преступления, — продолжала Сакс. — И с предыдущих тоже.

— Они у тебя? — выдохнул Райм. — Но как это получилось?

Но Селитто тут же расхохотался:

— Да она их просто выкрала. Линкольн! Ну и дела!

— Деллрею они все равно не нужны, — попыталась оправдаться Сакс. — Разве что для суда. Они схватят подозреваемого, а мы спасем жертву. По-моему, план превосходный, как вы считаете?

— Но Мел Купер только что уехал.

— Нет, он внизу. Я попросила его подождать. — Сакс скрестила руки на груди и посмотрела на часы. Начало двенадцатого. — У нас очень мало времени, — повторила она.

Райм тоже перевел взгляд на стрелки часов. Господи, как же он устал! Том был прав: его хозяину давно уже не приходилось так долго бодрствовать. Но сейчас Линкольн поражался сам себе. Нет, он был просто шокирован: несмотря на то, что в последние часы он успел испытать и ярость, и смущение, и разочарование, они не оставили в его душе горького осадка, как все эти три с половиной года.