В поисках потерянного разума, или Антимиф-2 - С Кара-Мурза

Так, Петр Великий, хоть и победил шведов, которые главенствовали над всей Европой, сам признавал духовное лидерство Европы. Он понизил, упразднил патриаршество, поразил в правах Православную церковь, которая была сердцем и организатором борьбы с игом, вела миссионеров на восток и расширяла пределы России, которая дала миссию Московскому царству, которая была организатором ополчения против вдвое превосходивших силы России панской Польши, которая поставила на престол самих Романовых. За это многие славянофилы ненавидят Петра и повторяют вслед за современниками, что он Антихрист. Однако, нельзя видеть в Петре просто жалкого подражателя Западу. Проект Петра состоял в том, чтобы стать в Европе ПЕРВЫМ. Россия и Санкт-Петербург должны были не просто победить Запад, а стать центром западного мира и центром Европы вообще! Подобно тому, как Патриарх Никон в порыве реализации идеи «России- Израиля» всерьез создавал под Москвой Палестину (с Иорданом, Голгофой, Сионом, Вифлеемом, Новым Иерусалимом, Назаретом и проч.), Петр Великий хотел создать в России новую столицу, которая была бы большей Европой, чем сама Европа. Речь шла о том, чтобы победить Запад его же оружием, духом, идеями, Просвещением. Именно поэтому Петр начинает перекачку мозгов, переписывается с главным философом того времени Лейбницем, делает ставку на флот как основу тогдашнего могущества. Не случайно Татищев потом подсказал Страленбергу (благодаря которому мы до сих пор делим части света так, а не иначе), что граница Европы и Азии проходит по Уралу: Санкт-Петербург оказывается как раз центром, столицей Европы! О духовном лидерстве мечтает Ломоносов, который говорит о «собственных Платонах и быстрых разумом Ньютонах»…

Даже дворянство было освобождено Екатериной от службы только для того, чтобы в обществе появился огромный слой людей, чьей каждодневной обязанностью будет производство духовных ценностей (искусства, философии, науки…). Не получилось… Проект Петра утонул в подражательстве и низкопоклонстве перед Европой. Возникло как бы две России. Одна, народная, все еще была православной. Другая, Россия дворянская была европейской. Постепенно она даже перешла на другой язык. У нас могли быть лучшие в мире балерины, но не мы создали балет, у нас могли быть отличные художники, но не мы создали живопись. У нас могли быть шедевры романтизма и классицизма, но не мы создали романтизм или классицизм как стили. Грубо говоря: ты можешь проигрывать в футбол, ты можешь у всех выигрывать в футбол, но в обоих случаях ты играешь в футбол и все это раскручивает Англию, которая футбол породила. И так во всем.

Все победы России, прежде всего, военные победы делались на основе прежней православной миссии, воевали за спасение души, а не за свободу! Все полководцы придерживались православия для поднятия духа войск. Ушаков уже канонизирован, Кутузов приказывал обносить иконой Божьей Матери войска перед любой битвой. Поход Наполеона привел нашу проевропейскую элиту в смятение: она не могла понять, как Европа может вообще напасть на нас, и эта элита была лишена воли к сопротивлению. И опять дело решил православный народ под руководством выдающихся полководцев. После победы над объединенной Европой (а у Наполеона служили все) никто не задался вопросом: как это вообще было возможно? Каким духом? Наоборот, стали учиться у побежденных, наоборот, с новой силой захлестнули страну волны западомании: декабристы, Герцен, разночинцы, либеральная и социалистическая интеллигенция…

Даже когда императоры опомнились от просвещенческого масонского дурмана (что было в моде и порядке вещей при дворе Елизаветы, Екатерины, Павла, Александра) и стали уделять внимание «православию и народности», вспомнили про священный Царьград, когда часть элиты России (православные святители, религиозные публицисты, консервативно настроенные писатели, философы- славянофилы) начали робкие попытки поиска собственных духовных оснований, это было сделано уже в западных формах и терминах, то есть заведомо бесперспективно. Все это уже заранее на Западе, а значит и нашими западниками, было маркировано и заклеймено как реакция, средневековое мракобесие, консервирование прогресса и проч. А сами «славянофилы» и «консерваторы» согласились с этими кличками, правда, поменяв знаки на противоположные.

Запад всегда знал, что язык, «логос», не такая безобидная вещь, как кажется. Когда, в эпоху Просвещения, на основе определения сущности человека как свободы, сложилась новая концепция истории, тогда либерализм изначально получил в этой концепции привилегированное место. Либерал - тот, кто всегда и во всем исходит из сущности человека. А она, свобода, свободная сущность, требует освобождения от традиционных оков, от всего старого. Естественно, это не могло привести ни к чему, кроме как к эскалации свободы. Каждый следующий объявлял себя более свободным и прогрессивным, чем предыдущий, а каждый предыдущий, с точки зрения нового, объявлялся реакционным и консервативным. «Реакционер», «консерватор» - все эти обидные клички, которые либералы придумали своим врагам, отсталым защитникам традиционных ценностей. Эти клички не несут в себе никакой позитивной программы. Что такое «реакционер»? Тут говорит всего лишь реакция, то есть, нечто вторичное, реакционер - тот, кто реагирует на действия другого. Кто такой консерватор? Это тот, кто всего лишь консервирует, сохраняет все как есть и больше ничего придумать не может. Когда либералы «загнали клячу истории» насмерть, что выразилось в перманентном смертоубийстве миллионов людей, сопровождавших первые буржуазные революции в Европе, они потеряли популярность у народа и симпатии вернулись к тем, кто называл себя консерваторами. Но консерватизм означал всего лишь, что изменения должны совершаться медленно, с общего согласия, не за счет разрушения старого, а за счет плавной эволюции и т.п. Принципиально же сама схема истории и взгляд на сущность человека не претерпели изменений. Консерваторы согласились с тем местом, которое им определили либералы, правда, теперь это место оценивалось не как однозначно негативное, но как нужное и имеющее свою функцию. Легко увидеть, что приоритетными в этой схеме все равно остаются либералы. Именно они, быстро ли, медленно ли, творят историю. Именно они являются источником социальных инноваций, которые потом уже, в свою очередь, позже консерваторы консервируют, сохраняют. Вот уже 200 лет считается нормальным, когда в молодости человек является либералом и революционером, а к старости - консерватором. Подлинная трагедия консерватизма состоит в том, что он согласился с этой, по сути дела, либеральной моделью. Консерватизм согласился с тем, что свобода признается «самой существенной сущностью человека», согласился с тем, что история есть прогресс свободы и эмансипации, согласился с тем, что вперед историю движут всевозможные революционеры, согласился со своим скромным местом тормоза или якоря в движущемся механизме истории. А что? Тормоз не менее важен, чем газ…

Но не пришла ли пора переосмыслить эту концепцию трехсотлетней давности? Не пришла ли пора иначе взглянуть на сущность человека, на движение истории? Не пришла ли пора консерватизму отказаться от своего имени, от своей клички, данной врагами-либералами, и породить себе имя из себя самого в соответствии со своей настоящей сущностью, которая вовсе не состоит в том, чтобы стремиться «оставить все как есть» и «сохранять старое и традиционное»?

В «Лекциях по философии истории» Гегель говорит, что есть большая разница между тем, знают ли люди о том, что они свободны или нет.

Прогресс свободы - это теперь объявленная суть истории, но история движется быстрее, когда сами люди, творящие историю, знают о том, что они свободны и сознательно и необходимо делают то, что раньше было лишь случайностью. Свобода теперь проявляется как необходимость, как то, без чего нельзя обойтись, как то, что сознательно хотят и волят, а не то, что бывало лишь от случая к случаю. С этого момента, когда появляется либерализм как умонастроение и сознательная политика, история приобретает совершенно другой ход. Разрывы истории становятся правилом, все только и стремятся их совершить и углубить.

С появлением либерализма (это эпоха просвещения, франкмасонства) все прежнее стало маркироваться как консерватизм, как застой и настаивание на воспроизведении прошлого, как поведение, приличествующее лишь диким племенам с их «старцами и мудрецами», хранящими традиции и передающие их из уст в уста. Разумный человек, понимающий, что он свободен, должен быть современным (модерн) и модным. Он должен тщательно следить за тем, что сегодня, сейчас, является тем, что отрывается от прошлого, и что, наоборот, уже не ведет человека вперед, а задерживает. Если нечто вчера было прогрессивным, то завтра оно уже консервативно просто потому, что прогрессивная установка нацелена не на воспроизводство того, что было вчера (пусть даже оно и было либеральным), она нацелена на производство нового. Если ты настаиваешь на чем-то одном долгое время, то ты из либерала превращаешься в консерватора, из служителя прогресса, в его противника, из паруса в якорь.