Генерал Дима. Карьера. Тюрьма. Любовь - Ирина Якубовская

Я проснулась среди ночи в состоянии полного отчаяния, вся в слезах, на мокрой подушке, и бросилась в соседнюю комнату, где спал московский адвокат Димы. Я его разбудила, со мной была просто истерика. В ту ночь я поняла, что люблю Диму, люблю безумно, без всякой меры. Все перегородки и защиты рухнули, словно сметенная разбушевавшейся рекой плотина. И до сих пор эта любовь заполняет все мое существо без остатка, но это ещё не предел. Иногда я думаю: чем же все кончится? Или я с ума сойду от этой любви?

Спать я уже не могла. Рыдания душили меня, и я написала Диме письмо с признанием в любви. Я поняла, что значит любить. До этого у меня была первая любовь, которая осталась безответной. И тогда ещё я сказала себе: «Все. Больше со мной такого не случится».

Дима прочитал мое письмо, посмотрел на меня, всю в слезах, и сказал:

— Завтра ты идешь в загс.

Мы хотели расписаться тихо, чтобы весть о нашей свадьбе не стала достоянием светской хроники. Но из этой затеи ничего не вышло.

О том, что наша свадьба — секрет Полишинеля, я узнала из газет. Дело в том, что каждый день, собираясь к Диме, я покупала в городских киосках всю свежую прессу, какая только имелась в наличии. Все продавцы это знали, и даже если я не появлялась в свое обычное время, откладывали газеты для меня. За день до регистрации газеты сообщили о том, что Дмитрий Якубовский, отбывающий наказание в Нижнем Тагиле, женится на своем адвокате Ирине Перепелкиной.

Свадьба

Дима не любит никаких украшений, но все-таки я купила обручальные кольца. Он сказал, что кольца должны быть простыми. Найти кольцо нужного размера было сложно, поэтому кольцо для Димы пришлось заказывать у частного ювелира.

В назначенный день приехали наши друзья: адвокат с женой и Димины тетя и дядя. На 20 мая было подано около двадцати заявлений, но расписывались только мы и ещё одна пара. Нас завели в комнату для краткосрочных свиданий, где люди общаются через стекло.

Сотрудница загса произнесла все, что положено при этой процедуре, и объявила нас мужем и женой. Но после официальной части она стала читать прекрасные стихи. Диму это просто умилило.

Ирина Перепелкина осталась в прошлом, мне присвоили фамилию Якубовская. После регистрации Дима сразу снял свое кольцо и отдал его мне, потому что ходить с золотыми украшениями в зоне запрещено. Это кольцо я повесила на цепочку и носила на шее как кулон до его освобождения. Когда я улетала за границу, то вписывала в таможенную декларацию два обручальных кольца. Таможенники удивлялись и иногда просили показать, где же второе кольцо.

Я была в простом синтетическом платье, отнюдь не из кожи питона, как написали некоторые газеты. Я купила его в самом обычном магазине в Нижнем Тагиле за 200 долларов. Похоже, что оно провисело там лет пять, пока не нашелся покупатель. Для нижнетагильцев 200 долларов — большие деньги.

Ребята, с которыми Дима сидел, сделали нам подарок. С моей и Диминой фотографий — общих снимков у нас тогда ещё не было — они написали красками наш семейный портрет. Впоследствии я отвезла его своим родителям, и они повесили его над своей кроватью. С тех пор это их любимая картина.

После регистрации нам дали свидание на три дня. Мы впервые были в новом качестве, уже как муж и жена. И эти дни пролетели особенно быстро. Свадебного стола, конечно, не было. Мы с удовольствием съели торт, который привезли Димины родственники. И ещё один сюрприз устроили нам ребята. Местное радио все время передавало нам песни Михаила Шуфутинского, которые Дима очень любит.

Даже в комнате для свиданий от прессы скрыться не удалось. К нам пробился корреспондент «Комсомольской правды», деваться было некуда, Диме пришлось давать интервью. Следом по этой теме прошлись все газеты.

Дима принимает православие

После того как я стала женой Якубовского, во мне проснулась страшная ревность, хотя ревновать мне в Нижнем Тагиле было не к кому. Там были, конечно, женщины, но не во вкусе моего мужа. И все же я ничего не могла с собой поделать.

— Я хочу, чтобы ты совсем успокоилась, — сказал мне Дима, — я твой, и больше ничей. Я ведь вижу, что ты не уверена в искренности моих чувств и боишься, что после освобождения я тебя брошу. Но ты мне нужна не только в тюрьме. Давай обвенчаемся. Я так тебя люблю, что и на небесах хочу быть вместе с тобой.

Меня это потрясло до глубины души. Я, конечно, мечтала оказаться с Димой перед алтарем, но ни разу не заговаривала об этом, понимая, что для моего мужа это поступок очень непростой.

— Ты некрещеный, — сказала я, — другой веры. Все знают, что ты еврей. И как на это посмотрят твои родственники и друзья?

Когда Дима сидел в «Крестах», один раз его навестил раввин из синагоги. Но когда после убийства адвоката мы попросили его подписать обращение в вышестоящие органы, он испугался.

— Я готовлюсь к выезду в США, — признался он, — а мне дали понять, что проблемы, связанные с вами, будут мне препятствовать.

Больше он не приходил.

Но дело, конечно, было не только в раввине. Среди близких друзей далеко не все смогли бы понять Диму.

— Пусть хоть все от меня отвернутся, — ответил он, — да и где они были эти четыре года? Все это время со мной сидела ты.

До ареста Дима постоянно помогал синагоге, перечислял очень большие средства. Сам он никогда не был правоверным иудеем, но, как большинство по сути неверующих людей, отмечал какие-то религиозные праздники. Ему было обидно, когда ни московский, ни петербургский раввин не прислали ему на праздник еврейской пасхи даже поздравительную открытку.

Марина придерживалась иудейской веры. Она соблюдала религиозные праздники, по пятницам зажигала свечи, читала молитвы и пыталась привить это Диме. Марина хотела, чтобы Дима в «Крестах» носил кипу — еврейский головной убор. Он соглашался, чтобы сделать Марине приятное.

Наверное, его желание обвенчаться со мной тоже было продиктовано любовью. Но сначала следовало креститься. Как раз к этому времени в зоне появился маленький храм, построенный руками осужденных. Отделан он был только снаружи. Иконы писали сами заключенные. Строительство ещё не было закончено, храм стоял в стропилах.

Священником в зоне был отец Фома. Узнав о том, что мы хотим обвенчаться, он удивился:

— Насколько мне известно, в зонах России ещё никто не венчался.

— Это хорошо, — сказал Дима, — мы будем первыми.

И все-таки быть первыми нам не удалось. Перед нами обвенчали другую пару. Эти люди двадцать лет были в браке и решили стать мужем и женой перед Богом.

Наше венчание было назначено на 20 июня, но за неделю до этого Дима должен был пройти обряд крещения.