Все, кого мы убили. Книга 2 - Олег Алифанов

– Я видел в вас союзника, – признался я. – А не покойника.

– Даже сейчас – по разные стороны клети? Увольте, много лет тому я сбежал, изобразив смерть, осознавая их могущество и свою слабость. Это подействовало, но не на всех – и на время.

– Я не имею права бросить, меня втянули в игру против воли, причём с разных сторон. А изобразить смерть я теперь, кажется, могу только умерев по-настоящему.

– Значит, удачи вам в выборе, кому служить. Ибо ставку сделать вам придётся. А служить честно – не значит утратить честь. Всё же, позвольте совет. Вы напрасно, дорогой мой, пытаетесь пробить дорогу вперёд посредством рукописей – эту загадку по частям вам не решить.

– Отчего же?

– Вы не можете восстановить цель по средствам. Никто не умеет. Что проку, если вы узнаете, что некий субъект побывал там-то и там? Рисунок созвездий везде одинаков, но только имеющий цель проложит по звёздам нужный путь. Удел остальных – загадывать несбыточные желания в звездопад. Из всех этих рукописных находок у вас складывается коллекция ядовитых змей, с которыми очень опасно жить.

– Что же делать?

– Бросить, если вы не собираетесь извлекать яд. Или поверить мне в том, что все они ищут язык Адама. Только не каждый из них сам это понимает.

– Но вы-то понимаете.

– Я осознаю.

– И что это осознание даёт вам?

– Мне ничего, потому что я не знаю, как это нужно использовать.

– Вы-то не опасаетесь жить со змеями? В обладании этим языком есть и нечто опасное.

– Как и в любом другом плоде, сорванном бездумно с древа познания. Люди имели возможность убедиться в том уже множество раз. Что до меня, я как раз тот, кто извлекает яд с целью его продажи, когда подвернётся случай. Согласен, что вышло глупо: я готовлю для них то, что делал бы и вместе с ними, только ныне – прячась и трясясь, а мог бы жить роскошно и иметь учеников. Но теперь уже поздно менять. Выбирайте, стоит ли вам делать копии… с моих ошибок.

– То есть по-вашему выходит, что язык Адама – не более чем некая область познания, наподобие тепловых машин или земледелия?

– Точно так. И возможно, мы наблюдаем с вами одну из первых европейских гонок за обладание новым знанием. Но нации и правительства тут ни при чём.

– Но есть разница. Если паровые машины никогда не существовали, язык Адама считается существовавшим. Его только надо заново открыть.

– Да. И он страшен не менее, чем прекрасен. Настолько, что случайное его применение может натворить немало бед. Адам ведь не чета нам, он облекался в одежду, тканую из света, пока не променял её на лохмотья из змеиной кожи. Самое меньшее – сам обладатель умрёт, как неизбежно погибнет человек, бездумно пробующий на язык смеси в лаборатории покинувшего мир алхимика.

«Какое точное сравнение. Один попробует мгновенный яд, другой заразится чумой и умрёт спустя месяц. Потому и говорят все о неведомом действии скрижали на людей…»

И тут нечто словно пронзило меня.

– Зеркало! – воскликнул я. Карно недоуменно отложил своё, помедлил секунду и понимающе кивнул:

– Вполне возможно.

Но я уже мыслями устремился вдогонку Андрею Муравьёву. Как хаос кривых стекляшек, упорядоченный зеркалами калейдоскопа, рисует иллюзию прекрасного узора, так и разрозненные события последних лет вдруг с безумной скоростью принялись выстраиваться в осмысленную цепочку. Карно, вероятно, оказался немало удивлён, когда, бросив его расспросы и неоконченную трапезу, я бежал, чтобы в уединении привести в порядок свои догадки.

Если заказчиков, будь то Голицын или кто-то пользовавшийся его именем и властью, удовлетворил результат Дашкова, то им известно о прямой силе начертания знаков, а не опосредованного смысла изложенных ими сентенций. Сама рукопись как материальный предмет тем паче видится им вполне безопасной, потому что они, похоже, оставили попытки завладеть ею, и их не тревожит, что её отыщет кто-либо ещё.

Андрей рассудил верно, а вот я зря отмахивался от его догадки. Дашков получил задание добраться до некоей рукописи. Ни купить, ни похитить её из охраняемой библиотеки сераля не представлялось возможности, уж если само проникновение туда охраняется пуще глаза не только слугами султана, но и соперниками. Тогда кто-то придумал просто снять с неё копию. Но так ли уж просто? Переписать текст с известного языка, конечно, дело нехитрое и доступное любому грамотному человеку. Никакая случайная ошибка не повредит общему смыслу. Но копировать в исключительной точности определённого сорта послание, где смысл вторичен по отношению к знакам неведомого языка – совсем иная задача. Заказчик знал, что в исполнении необходима особенная аккуратность, поэтому с Дашковым отправили художника Воробьёва. Вряд ли тот представлял, что за символы он рисует, но нет сомнения в том, что с какой-то минуты он догадался о большей важности серальского сидения, нежели замеров храма Воскресения. В какой же миг это произошло? Уж не тогда ли, когда Дашков вручил ему – зеркало? Художнику, пропитанному с детства сюжетами греческой мифологии, не надо объяснять опасность прямых взглядов в лицо Горгоны.

Итак, султанский чиновник подкуплен, работа сделана, но вся ли? Нет. Теперь необходимо скрыть её следы, потому что соперники стерегут счастливцев не только у входа, но и по выходу, и не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить себе найденное. А значит, никто не должен узнать, что книга стала достоянием охотников за ней. Нынешний хранитель сказал, что заступил на место уже после визита Дашкова, так неужели хозяин нашего секретаря приложил руку к замене единственного свидетеля? Впрочем, это неважно, ведь кто-то же заподозрил неладное. И тогда Дашков сделал так, чтобы все знали: он пытался проникнуть в библиотеку, но его постигла неудача. Он недаром упомянул Скарлата Караджу и генерала Себастьяни, может, они и принадлежат противной партии, на которую он желал направить удар… Но только вот, удар – кого? Неужто третьей силы, ещё более таинственной, нежели первые две? Муравьёв ещё в Константинополе предположил её незримое влияние, выдававшее себя даже не косвенным, а каким-то эфирным присутствием. Тогда сколько же всего соперников рыщет в поисках – не только самой разгадки, но и всех, кто может к ней прикоснуться?

Итак, теперь мне стало понятно, что уже давно в глубине моего скудного разума связывало камень Арачинских болот, дневник Прозоровского, задание мне от Общества отыскать рукопись – и следствие Муравьёва по давнему делу. Все эти события вели к знакам. К одинаковым или разным, но все эти знаки опасны. И не потому только, что за обладание ими могли убить, а и потому, что способны, кажется, убивать сами.