Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

И как отвечу я госпоже моей матушке за то, что никогда не оставалось у меня грошика на святую мессу за спасение ее души? Ах, грошиков утекло у меня сквозь пальцы немало! Ведь я служил доброму господину, имел долю в богатой добыче, но разве не слышали вы, добрые христиане, что деньги чеканят из чешуи дьявола и что тянут они к нечистому?.. Слишком легко тратил я их, на мессу не оставалось, и это жжет меня и будет жечь еще и в последний мой час. Засвидетельствуйте же там, где-нибудь на Небесах, что я горько сожалею об этом! Вот найти бы мне нечаянно кошелек, купил бы я тогда сперва девять восковых свечей, а уж после — горячей похлебки и лепешек, что так славно хрустят на зубах, и баранинки, а может, и кусочек свининки, или пуще того — перепелку…

Во имя Бога Отца и Сына и Святого Духа! Да покинут меня мысли о тленном, и да смогу я вырвать из памяти запах жаркого и хлеба! Да устремится мой дух ввысь, чтобы скулящий мой желудок, что так сжимается, и молит, и страдает, не ввергал меня в бездну! Да будет дано мне, не отклоняясь и не вздыхая напрасно, хотя бы закончить повествование, которое я начал, дабы пробудить в вас сострадание и христианские добродетели!

Когда я подрос, отец взял меня из-под материнской опеки, и настало для меня чудесное время. На псарне у нас была славная свора: сколько угодно охотничьих псов, гончих и легавых. Я научился ставить тенета, сети и капканы, научился обращаться с арбалетом, с копьем и мечом, кое-как научился читать и писать — в обители благочестивых монахов, ибо в нашем маленьком замке не было своего капеллана. Когда я сумел собственноручно переписать молитву и когда уложил матерую волчицу, поднялся однажды отец мой Микулаш со своего почетного места во главе стола и молвил:

— Якуб, сынок, что же ты? Чего ждешь? Какого счастья ищешь? У меня девять детей, из них четыре сына; старший привел в дом пригожую женушку, второй хорошо принят в дружине епископа, третий в свите земского начальника отправился в удачливый поход — а ты все озорничаешь да гоняешь зайцев! Нет, малый, готовься и ты в путь. Твой крестный отец близок с благородными панами из Розенберга. Собирайся! Завтра и двинешься.

У меня стеснилось сердце. Госпожа моя матушка заплакала, но отец сказал:

— Но-но-но! У него уже растут ослиные уши. Вижу, крадет он время у Госиода Бога, гоняясь за собачьими хвостами. Да разве он не славного рода? Или не зорки его глаза, не ловки движения, слабы руки? Надеюсь и верю — вернется он не с позором, а с честью и заслужит рыцарские шпоры.

Дали мне коня, тесный камзол да узкие штаны. Одна штанина была красная, другая зеленая. Еще дали мне плащ домашнего сукна, в котором еще дед мой красовался на свадьбах и во многих битвах. Матушка отперла сундук с праздничной одеждой и, споров галуны с какого-то платья, обшила этим украшением мои рукава, и вышло красивее, чем вы можете представить — вы, сермяжные души!

Затем я принял святое благословение. Поцеловал руку отца, плечико матери — и прости-прощай! Разом превратился я в быстрого, розовощекого, ушастого пано-ша с вечно удивленными глазами и любопытным носом.

Могу сказать, новая служба оказалась мне отнюдь не по нраву. Я был недостаточно родовит для знатных спесивцев, толпившихся вокруг пана Розы, и какой-то засаленный писарь послал меня к писарю, еще более засаленному. Я едва не умер от унижения: меня заставили перекладывать костяшки на счетах! Каждая из них что-нибудь означала: то колоду пчел, то пруд или мешок пшеницы, а то и куль муки. Эта кропотливая, ничтожная работа причиняла мне страдание. Лишь изредка выезжали мы на охоту, лишь изредка представлялся мне случай показать свою ловкость в какой-нибудь потасовке. Но что это за дело? Что такое победа в драке, когда мечтаешь сделаться рыцарем и тебя манит слава?

Однажды — я был уже не так юн — отправился король Пршемысл походом в Австрийские земли. И соизволил он провести ночь, день и вторую ночь в замке моего господина, чтобы дать роздых коням и славной своей дружине.

Узнав, что в замке остановился король и что повара готовят для него парадный ужин, прокрался я к очагу. Я поворачивал вертел, разрезал окорок, раскладывал куски жаркого на плоское блюдо и на хрустящие лепешки. Повара грозно поглядывали на меня, но я сумел укротить хамов, показав им, каковы зубы у шляхтича.

Когда настало время нести яства к столу, я схватил медный таз (в котором ополаскивают руки), покрутился там-сям, да и шасть в господскую залу, кастелян и оглянуться не успел!

Христиане, никогда я до этого не видел короля, но родился ли на свет такой дуралей, чтоб ошибиться и в присутствии Пршемысла поклониться кому-либо мз панов Розенбергов? Я бахнулся на одно колено перед кем надо, да так порывисто, что вода в тазу заплескалась. Король смочил кончики пальцев и на мгновение остановил на мне взор.

Клянусь Богом! Совершенно потерявшись, я забыл, что кресло короля стоит на небольшом возвышении, и, неся таз Розенбергу, оступился и пошатнулся.

Но это и все — я не упал! Нет, нет! Только подергал руками, головой, чтоб сохранить равновесие, а тут сзади подошел ко мне какой-то прекрасный юноша и взял у меня из рук таз. Стою, словно окаменел, а юноше и дела до меня нет! Переходит себе от одного вельможи к другому, каждому бросит словечко впопад, похвалу, веселую шутку. Красив он был, как дьявол, когда тот задумает соблазнить человека, и движения ладные, — а язычок! Эх, да что там…

Почувствовал я к нему такую ненависть, что прямо убил бы с наслаждением. Уши у меня вспыхнули, кулаки сжались — только ударить! И пока я стоял так, оглушенный позором и яростью, позади меня послышался его тихий голос, и голос этот говорил тоном приказа и осыпал меня оскорблениями.

Иисусе Христе! Я запер навеки эти слова в своей памяти! Сколько буду жить, все будет стоять передо мной это улыбающееся лицо! Сколько буду жить, буду ненавидеть пана Завиша!

И кто бы поверил? Завиш умолк, а я сник, словно петух под дождем. Быть может, во мне заговорило смирение перед высоким королем, может быть, я испугался старого пана Розенберга, но, так или иначе, отнюдь не Завиш нагнал на меня страху.

Едва опомнившись, бросился я в кухню, а там за меня принялся кастелян — в руке тесак, глаза из орбит выкатываются. В самый разгар его брани явился паж с приказом кастеляну поспешить к нашему господину.

«Ну вот, — думаю, — теперь-то все и начинается! Наш господин желает сказать кастеляну про случай с тазом…»

Так оно и было. Не успел я произнести «Иисусе Христе и Дева Мария», как меня схватили. Схватили и повели. Повели по переходам к нашей знаменитой башне… Какой срам! Меня ведут четыре поваренка!

— Руки прочь! — вскричал я. — Я благородного рода и не позволю, чтоб меня тащили как раба!

Только я разбросал их и отделал как следует, идет нам навстречу вельможа из свиты короля.

— Заклинаю вас святою верой и дворянской честью, велите, рыцарь, какому-нибудь славному воину срубить мне голову, только не дозволяйте, чтоб ко мне прикасались эти кухонные рыла!.

Рыцарь захохотал и спросил, в чем я провинился. Я рассказал ему все подробно, и он, хлопнув себя по бедрам, послал к черту моих кухарей с разбитыми носами, меня же передал под стражу коменданту замка.

Ночевать в башне отнюдь не прекрасно и не приятно, но назавтра (чуть ли не на рассвете) я уже стоял, окруженный славными воинами, и рыцарь, освободивший меня от поварят, хлопнул меня по плечу:

— Твои хозяин пан Индрих наказал тебя за скверный поступок, за то, что ты осмелился приблизиться к самому королю. Я, которому по душе твоя преданность, возвращаю тебе свободу. Ступай куда хочешь.

Низко поклонившись, я поблагодарил рыцаря и закончил так:

— Могу ли я идти куда хочу и куда меня тянет, если все мои мысли летят к королю, а мне не дано сопровождать его даже последним из слуг, что подают таз для омовения рук!

Рыцарь был веселый малый, он бросил мне свой хлыстик и изрек:

— Панош, ты — мой подконюший! Я бросился к его ногам.

Все, что случилось со мною после этого, слишком хорошо для ушей убогих и вовсе не соответствует моему теперешнему жалкому положению.

Я быстро приближаюсь к смерти, и кусок хлеба, даже такая крошка, какую птица несет к себе в гнездо, пришлась бы мне весьма кстати; я умираю, измученный, с продырявленной шкурой. Не меч гордого врага, не стрела куманского лучника поразили меня — настиг меня ангел, которого послал на землю Господь, чтобы мстить за измену; видно, слишком широко взмахнул Он своим бичом и задел мое чело; обрушась на головы верных, пощадил виноватых. И был я сражен этим карающим бичом: какая-то хворь покрыла пятнами мое тело. Боль сокрушает мне душу, унижение терзает меня — могу ли я, такой, разглядеть стяг над головой победоносного короля?

Он ходил в битвы, и одесную его летела орлица, ошую шагал лев. Ходил он в сраженья, и войска падали перед его лицом, и народы встречали его с ликованием, и с городских башен несся трезвон, а с крыш церквей, с ворот, из окон домов дождем сыпались цветы.