Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

Потом заговорил король, и Кунгута отвечала ему сладостной речью.

Когда погас в камине огонь и настало утро, и пришло время думать о новых делах, стал держать король совет и — спрашивал мнение своих друзей, мнение епископа и верных ему панов, а также мнение Миклоша, своего побочного сына. Поставил король перед ними такой вопрос:

— Унизительный мирный договор ущемляет права королевства и ограничивает свободу страны. Не говорю о наших завоеваниях — они утрачены. Не говорю о контрибуции о помолвке королевича Вацлава с дочерью кесаря — говорю только о чести, которая есть дыхание страны. Все время поступают известия о новых оскорблениях, и дошло до меня, что кесарь Рудольф положил руку на плечи наших изменников и хочет всегда защищать их. Я простил их — а они снова собираются, снова ставят ловушки и, крича: «Король! Король!» — призывают чужеземца.

Право растоптано, к прежним преступлениям прибавляются новые козни. Сама сущность дела чешского уничтожена, и задушено ядро жизни.

Но мы, кого измена заставила заключить мир, — мы не были побеждены в бою!

Трудно скрыть страшные дела. Говорите же прямо, как люди, побеждавшие мечом. Выбирайте! Решайте! Дайте совет мне! и один из них, не ожидая дальнейшего, воскликнул:

— Нет в нашей стране ни жизни, ни дыхания! Отринь, король, позорный договор! Отринь его! Хотим или победить, или погибнуть с честью!

И все собрание отозвалось единодушным согласием, все требовали войны.

Король поблагодарил советчиков, меч блеснул в его руке, и король поцеловал его.

Потом, в свое время, скатилась голова Бореша из Ризенбурга, и договор был отменен.

Многие мятежники, вспомнив более счастливые времена, отпали от кесаря, и Пршемыслу снова засветила надежда. Увы, ее уничтожили люди своим неповиновением и отсутствием бдительности. При таких недобрых предпосылках произошло сражение.

МОРАВСКОЕ ПОЛЕ

В том краю, где Морава впадает в Дунай, в том низинном краю, где выгнулась над окоемом половина небесного свода, в том краю меж двух рек, меж Моравой и Дунаем, там на юге, у Сухих Крут, стали два войска. Одно было слабое, и сражалось оно не на жизнь, а на смерть. Другое же было большое, оно вышло на битву ради чести и славы, ради добычи и захвата, ради мести и великой выгоды. Первое войско вел чешский король Пршемысл Отакар II, второе — Рудольф Габсбург.

В Рудольфовом войске — тысячи венгров. Есть у него тяжелая конница, и отряды куманов, и добрые лучники, копейщики и люди, вооруженные сулицами, и победа уже у него в руках.

Матуш Чак шел во главе венгров и с ним, в запасе — немецкие рыцари, с головы до ног закованные в блестящие доспехи.

На крыльях Рудольфова войска — конные куманы: лук в руках, колчан полон стрел, точат зубы на богатую добычу. Хотите узнать, каков их девиз? Вот он: Христос! Рим! А войско Пршемысла?

Оно тоже разделено на три полка. Первый — из Чехии, второй собран по Немецким землям, третий — в Силезии и Польше.

Чешские рыцари молча сжимают копья, они привыкли побеждать, привыкли слышать орлиный клекот и плеск орлиных крыл над старой хоругвью, привыкли смотреть смерти в глаза, слышать стоны и устремляться навстречу гибели. Но умеют они и отбросить надменность, ибо на Моравском поле, в том низинном краю, над которым выгнулась половина небесного свода, — не место гордыне, не место речам и не место бахвальству.

Каждый из них сжимает свой меч всею силою правой руки, всею силою воли, мысли, надежды, любви — всей силою жизни.

С левого бока чехов стоят верные немцы с хмурым челом. С бока другого крутят ус польские паны.

А знак Пршемыслова войска — зеленый стяг с белоснежным крестом.

И вот завязалась битва: венгры ударили по передней линии Пршемысла и потеснили ее. Ряды заколебались, их середина прогнулась, края сблизились. Середина линии, ряд первый, второй и третий, средина строя, средина войска, средина силы уже дрогнула…

Тут ударил Пршемысл вторым своим полком и разбил второй полк Рудольфа. И промчался над рухнувшим строем, топча упавших и внося расстройство в третий полк. Вот уже пятится и этот третий; уже отступает, бежит и падает конь под Рудольфом. ЭДщрил копытом конь по щиту Рудольфа, и копья обрушились на его щит.

Ах, король спасен! Запасной полк Рудольфа вовремя вступил в бой. Клином врезался в чешские ряды. Отделил ожидающих боя от тех, кто уже в деле. Часть чехов бросилась в реку, другие бежали в смятении.

Часть полка бежит. Бежит, увлекая за собою тех, кто стоял в запасе, заражая их своим страхом и ужасом.

Ах, король Пршемысл, не твоей будет победа! Сражение проиграно! Конец королю.

Напружена шея его, он взмахивает рукой — рукой славного правителя, щедрой рукой, рукой милостивой и мужественной, и эта рука рассыпает удары. Его лицо, его прекрасное лицо, что улыбалось так часто — его лицо рассечено концом меча, оно залито кровью, бледнеет, рана чернеет на нем и рухнул король с коня.

Король взят, король выбит из седла, пал король! Его чело, великолепное чело мыслителя, чело под короной волос, мягким углублением переходящее в виски, — его чело в крови, и кровь наполняет это нежное углубление. Король теряет силы, он еще поднял руку, уже без меча, и губы его, побелевшие губы, бескровные губы дрогнули, шепча сладчайшее имя.

Он ранен, упал, он беззащитен и ранен еще раз, теряющий силы король без меча и щита, раненый король, взятый в плен, — пронзен копьем. Раненый король пронзен копьем и мечом, и вторым мечом, и третьим, вторым и третьим копьем. Семнадцать ран! Заколот король, оружие его захватили враги. Заколот, влеком в пыли…

Померкли наши зори:нет короля, о горе,у «чехов, у сирот.И как слезам не литься!нас меч в его десницене будет звать вперед.Восплачем же в разлуке,возденем к Небу руки,сыны его и внуки!Он за Христовы муки,как лев, кидался в бой.Поганым иноверцамкороль наш, добрый сердцем,не мог простить обид:в походы вел нас гордо,и верили мы твердо,что будет враг разбитГероя смерть сразила,утратилась та сила,»что нас от бед хранила,осталась лишь могила:он мертв, король-герой![4]

Когда грянут трубы, возвещая Последний Суд, когда затрубят ангелы и под необъятным куполом небес из необъятных могил поднимется удалая конница — пускай же окажется где-нибудь поблизости и старый певец, старый добрый бродяга, сложивший эту песнь печали. Пускай окажется он где-нибудь поблизости, и да примет он благодарность Пршемысла.

До той же поры, о поэт, прими нашу любовь!

ЛИХОЛЕТЬЕ

Я, ведущий этот рассказ, человек благородного рода. Отец мой Микулаш владел землями, удобными и соединенными в одно целое, там, где течет река по названию Дыя, недалеко от владений государя-короля и близ богатого монастыря. Нас было девять человек детей, из них четыре сына. Я же родился последним. Недостойный, легкомысленный, я часто огорчал госпожу мою матушку — и озорством, и шалостями, и необузданностью своей или тем, что молился не так, как подобает. Однако матушка легко прощала мои ребяческие проступки и наказывала меня снисходительной рукою, да молила Господа за нас, девятерых детей, девятью молитвами. Первой — на рассвете, второй — прежде, чем сесть за стол, третьей вечером перед сном, а сверх того еще каждый раз, как ветерок доносил к нам звон монастырского колокола.

Я поведаю вам, пренесчастные люди, вам, хромые, убогие, лишившиеся здоровья и имущества, вам, воины без меча и щита, вам, горожане бездомные, челядь без хозяина, — поведаю всем, кто сейчас со мною, благороднорожденным, делит прибежище в этом миноритском госпитале; поведаю вам, что страстно желал бы я отслужить за душу моей матушки девять больших месс и хотел бы возжечь в память ее девять восковых свечей! Увы, постигнуты мы лихолетьем! Голод, горе, свире-ое войско лишили нас всего… Цена воска выше цены драгоценных камней, и за курицу отвали двадцать монет! Нет у меня ничего, пятый год пустеет мой карман.

Ел я землю, ремни и кору с деревьев и, подобно какой-нибудь египетской псице, не раз пожирал падаль. В теле моем отравлены соки, от нечистой еды распух мой живот, язвы покрыли мне кожу, ноги стали словно колоды, а руки… Э, да что и говорить!

Когда встану я завтра на небесной меже, среди белых облачков, и в сонмах небесного воинства разгляжу моего господина короля Пршемысла — осмелюсь ли пасть к его ногам? Как отвечу ему за то, что остался жив в последней битве? Как отвечу за то, что после сего еще пять лет таскал свои кости С места на место — уже не тот, кто носил когда-то расписной щит, а слуга, жалкий свинопас и нищий!