Заговор - Май Цзя

Ниже изложены рассекреченные документы, предоставленные Ши Гогуаном. Предлагаю вам с ними ознакомиться.

25 марта52

Общежитие. Ночь. Дождь.

Сегодня мне позвонили. Это был сын моего наставника. Сначала, услышав в трубке слабый голос, я подумал, что говорит девушка, и спросил, кто это. Он ответил: Чэнь Сыбин. Я порылся в памяти, но так и не вспомнил это имя, и только тогда он сказал, что его отец – Чэнь Эрху.

Чэнь Эрху был моим наставником.

Звонок сына наставника в какой-то степени удивил меня. Во-первых, сам звонок поступил неожиданно и завершился так же внезапно. Чэнь Сыбин лишь сказал, что отправил мне письмо, и спросил, получил ли я его. Я ответил, что не получал. Тогда он начал прощаться. Я подумал, что ему не очень удобно звонить по междугороднему телефону, и спросил его номер, чтобы перезвонить ему. Он ответил, что не нужно, он сам со мной свяжется. И повесил трубку. Во-вторых, слушая его голос, я почувствовал, что у него плохое настроение, да и его вопросы о письме показались мне немного странными, у меня появилось какое-то слабое, смутно различимое подозрение. Говоря по правде, хотя у меня с его отцом и их семьей были самые тесные связи, но с самим Чэнь Сыбином я был не очень хорошо знаком. Он вырос в городе, в семье бабушки по материнской линии, и очень редко приезжал в ущелье (первое ущелье). Когда он поступил в университет, во время зимних и летних каникул я иногда видел его на волейбольном поле. Чэнь Сыбин был довольно высоким и прыгал хорошо, поэтому на площадке всегда был в центре внимания. Из-за его отца мы были предельно вежливы при каждой встрече, порой даже останавливались поболтать. Чэнь Сыбин был очень говорливый и во время разговора еще и совершал различные движения – пожимал плечами, размахивал руками, словно экспрессивный иностранец. А если он стоял на месте, то всегда немного наклонялся, перенося центр тяжести на одну пятку, отчего людям он казался независимым и ни на что не обращавшим внимание. По манере речи и поведения, я видел, что он отличается от отца: он был приветливым, оптимистичным юношей, в котором воплотились многие черты, свойственные современной молодежи, а его отец был одиноким стариком, отличавшийся неразговорчивостью и холодным и твердым характером. Меня удивляла такая разница в характерах отца и сына, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что в этом нет ничего необычного – для отца и сына совершенно нормально быть как полностью противоположными по характеру, так и похожими. Однако в целом я не слишком хорошо знал Чэнь Сыбина. Раньше какое-то время даже не был в курсе, как его зовут, помню только, что называл его Абин. Естественно, это было его детское, уменьшительное имя, и только сегодня я узнал, что его по-настоящему звали Чэнь Сыбин. Что же в том письме, которое он прислал мне? Я сказал самому себе: не надо сейчас об этом думать, завтра получишь и прочитаешь.

26 марта

Кабинет. Ночь. Все еще идет дождь.

Может быть, затянувшийся дождь повлиял на обычную пересылку корреспонденции? Письма я и сегодня не получил, а Абин снова позвонил. У него, несомненно, было какое-то крайне важное дело ко мне, но, так как письма я так и не получил, он не смог спросить. Судя по голосу, сегодня настроение у него было получше, и говорил он больше, чем вчера, – сказал мне и где работает, и какой у него номер телефона. Теперь я знаю, что он закончил аспирантуру и его распределили на работу в издательство одного южного городка, полагаю, что на должность редактора. Но в этом я не уверен, и он по телефону ничего не сказал. Если же судить по полученной им специальности и по тому, что распределили его в издательство, он наверняка должен быть редактором. Он изучал современную европейскую литературу, и раз его распределили в издательство, то если не на должность редактора, то на какую еще? Я не могу представить.

В том городке я бывал один раз, место очень красивое, все улицы утопают в цветах, выглядит все романтично. Среди цветов преобладают изысканно-белые цветы на вишневых деревьях, по обеим сторонам каждой из основных улиц города были посажены либо большие, либо маленькие китайские или иностранные вишневые деревья. Сейчас все наполнено ароматом весны, и это самый прекрасный сезон цветения. Я могу представить, как выглядит тот городок в данную минуту: сияющие белые цветы вишни-сакуры – словно снежинки в небе или плывущие по небу облака, воздух наполнен резким благоуханием распускающихся цветов. Мне кажется, что я даже чувствую этот аромат.

Я знаю об этом городе знаю кое-что, почерпнутое из исторических книг. Говорят, сто лет назад там произошло сильное землетрясение, жертв было очень много, возможно, несколько сотен тысяч. А пятьдесят лет назад тут произошло знаменитое длительное сражение, о жертвах которого в книгах по истории также было сказано – «не счесть». Поэтому я часто думаю, что там под землей лежит несколько тонн трупов. Их нельзя упоминать вместе с цветами сакуры, но почему-то я подумал о них одновременно. Ну, подумал и подумал, разве слишком много думать – это ошибка? Это своего рода болезнь, но ни в коем случае не ошибка. А раз так, то можно в своих рассуждениях пойти и еще дальше, я так полагаю. На самом деле, я понимаю, что думаю об этом, чтобы отвлечься от чего-то другого, потому что в душе у меня царит смятение, полный хаос.

27 марта

Общежитие. Ночь. Ясно.

Наконец-таки я получил письмо Абина. И хотя эти два дня я только и размышлял, о чем он все-таки хочет мне рассказать, я и предположить не мог, что в письме он сообщит о смерти моего наставника Чэнь Эрху! Он умер второго марта, почти месяц назад. В письме говорилось, что учитель перед смертью высказывал желание увидеться со мной, начальник управления Ван пытался со мной связаться по телефону, но я в тот момент был в отпуске на родине, поэтому связаться не удалось. Ничего не поделать. Наставник оставил мне предсмертное послание и несколько раз настоятельно просил Абина обязательно отдать мне, и вот сейчас тот переслал мне письмо своего отца.

Послание было написано на одном листе формата А4, иероглифы еще хуже, чем у ребенка, кривые, неровные. Большие – слишком большие, маленькие – чересчур маленькие, все черты неровные. Я знал, как выглядит почерк учителя, и, глядя на эти ни на что не похожие иероглифы, можно было представить, насколько он был слаб в последние дни болезни – рука не могла удержать ручку, он задыхался. Я смотрел и видел учителя при смерти; внезапно на сердце стало тяжело, руки невольно задрожали… Я все-таки в первый раз в жизни получил предсмертное послание. Я и не думал, что оно так потрясет меня. Я чувствовал страх, глядя на него. Каждый иероглиф бросался в глаза, убийственный, словно острый нож, направленный мне в сердце.

В письме было написано следующее: «Сяо Ши, судя по всему, я умираю. Перед смертью я хотел бы еще раз предостеречь тебя: то дело – ты ведь знаешь, как оно важно для меня, прошу сохранить его в тайне при любых обстоятельствах. Никогда никому не разглашать.

Чэнь Эрху, 1 марта 1987 года».

Что за дело, о котором он говорит в своем предсмертном письме?

Это наводило на размышления. И, несомненно, оно вызвало и глубокие раздумья Абина. Поэтому он и звонил мне, зная, что я получил письмо, – хотел спросить, что это за дело. Он непрестанно названивал мне именно потому, что хотел задать этот вопрос. Он сказал, что раз отец считал это таким важным, то он, как его сын, инстинктивно хотел бы знать, что это, и надеется, что я ему расскажу. Я прекрасно понимал его чувства, но и ему следовало понять меня. В письме черным по белому дано совершенно ясное указание: «сохранить его в тайне при любых обстоятельствах. Никогда никому не разглашать». И нет никаких пояснений, типа «кроме сына» или еще кого-то другого. Я должен закрыть рот на замок и хранить тайну от всех без исключений. Такова была последняя воля покойного, и это мое последнее обещание ему.

На самом деле, даже если бы не было особого указания от покойного, я бы и так ничего не рассказал бы, потому что это касалось государственной тайны. Наше подразделение было особым, можно сказать, что оно все представляло собой тайну. Тайна – это его имидж, задача, жизнь, прошлое, настоящее и будущее, то есть абсолютно все. А мой наставник, отец Чэнь Сыбина Чэнь Эрху, был сердцем нашей организации, так сказать, тайной тайн. Разве я мог рассказать хоть кому-то со стороны? Ни его сыну, ни самому Небесному императору. В действительности я знал, что под словами «никому не разглашать» имелись в виду не люди со стороны, типа его сына, а собственно сотрудники нашего подразделения. Да, свои сотрудники, мои коллеги. Никому, кроме меня, не было известно, что речь шла не о какой-то тайне отдела дешифровки, а о личной тайне самого Чэнь Эрху. Это был секрет от организации, от отдела дешифровки и от подразделения 701. Да, именно так. В подразделении 701 он не был простым сотрудником, его имя было всем известно, потому что если сложить его заслуги за всю жизнь, то их, вполне вероятно, будет больше, чем у всех сотрудников подразделения 701, вместе взятых! И эти заслуги наделяли его таким сияющим ореолом, что даже после его смерти никто не мог бы забыть его, его помнят и почитают. Я уверен, что панихида по моему учителю наверняка была самой торжественной и коллеги из подразделения 701, несомненно, проливали слезы, вспоминая о нем. И это отношение базировалось на их незнании «того дела». Сейчас я – единственный, кто знает о нем, и вполне могу понять, почему учитель перед смертью еще раз со всей серьезностью просил меня никому ничего не говорить. Фактически он и раньше разными способами много раз просил меня об этом. То есть, даже если бы и не было этого предсмертного послания, я все равно никому не сказал бы. Никому, включая и его сына. Да он и был не в том положении, чтобы просить меня об этом.