Больше, чем любовница - Мэри Бэлоу

Уже неделю он вел эту странную жизнь… Джоселин забыл об Оливерах, Форбсах, забыл о лондонских сплетнях, и даже с друзьями он виделся лишь в клубе, где проводил час-другой за чтением газет. Друзья, разумеется, обижались, но герцог не придавал этому ни малейшего значения.

Весьма заинтригованные поведением Трешема, Броум и Кимбли как-то раз присоединились к нему, когда он возвращался из клуба. Они шагали по пустынной улице, и виконт, в который уже раз, затронул больную тему.

– Вот что, Треш.,. – проговорил он с усмешкой. – Когда прелестная мисс Инглби тебя окончательно вымотает, можешь передать ее мне. Тогда посмотрим, смогу ли я ее измотать. Я знаю такие фокусы, которым ты едва ли сумеешь ее научить. А если…

Монолог Кимбли был прерван довольно грубо – ударом в: лицо, Кимбли, упавший на тротуар, в изумлении уставился на Джоселина. Тот с не меньшим удивлением посмотрел на свой сжатый кулак.

– Надо же! – воскликнул Конан.

– Вы требуете сатисфакции? – осведомился герцог.

– Но чей же я секундант? – пробормотал Конан.

– Мог бы быть пооткровеннее, старина, – сказал Кимбли, поднимаясь на ноги. – Нужно было сразу все объяснить, и я не подставлял бы челюсть. Господи, да ты влюбился в эту девчонку! Тогда тебя можно понять. Но ты напрасно таился от друзей. Знаешь, Треш, не очень-то приятно, когда тебя бьют по физиономии. Конечно же, я не стану бросать тебе в лицо перчатку, так что не надо строить такую мрачную мину. Сожалею, что оскорбил даму.

– А я сожалею, что ударил друга, – сказал Джоселин. Он протянул руку, и виконт тотчас же пожал ее. – Я понимаю, что вам доставляет удовольствие меня изводить. Я бы поступил так же на вашем месте. Но я не хочу, чтобы о Джейн знал кто-то еще. Не хочу, чтобы ее бесчестили публично.

– Разумеется! – воскликнул Конан. – Неужели ты полагаешь, что мы станем распускать слухи? Но сам факт! Не думал, что доживу до того дня, когда увижу тебя влюбленным. – Он рассмеялся.

– К черту любовь, – проворчал Трешем.

Но большую часть времени Джоселин находился рядом с Джейн. Дни они проводили в келье, и в эти часы он почти не прикасался к ней, а ночи – в спальне, где они наконец-то давали волю страсти. Дни и ночи удивительным образом дополняли друг друга.

Это была чудесная неделя.

Неделя острейшего, почти невыносимого, наслаждения. Но наслаждение не бывает долгим. Он знал, что когда-нибудь этой жизни придет конец, причем все закончится внезапно, неожиданно.

Но неделя, проведенная с Джейн, запомнится ему навсегда – он в этом не сомневался.

Глава 17

Несколько раз они выходили в сад, и Джейн наказывала цветочные клумбы, которые привела в порядок. Но большую часть времени они проводили в доме – отчасти из-за дождя.

Джейн часами вышивала, сидя у пылающего камина. На отрезке льна, натянутом на раму, разрастался великолепный осенний лес; затем появился еще один фрагмент.

Иногда Джоселин читал ей – они дошли уже до середины «Мэнсфилд-парка». По вечерам он с удовольствием играл на пианино – в основном собственные сочинения. В такие минуты руки Джоселина творили чудеса, казалось, музыка струится из его длинных изящных пальцев.

Иногда Джейн, стоя рядом с ним, пела баллады, которые знали оба. Как-то раз они даже спели несколько псалмов. У герцога оказался весьма приятный баритон.

– Нас в детстве водили в церковь каждое воскресенье, – рассказывал он. – У нас были свои места. Места на возвышении, с подушечками на скамьях – на них не так мучительно высаживать проповедь. А ты, Джейн? Наверное, и вы в приюте ходили в церковь, садились в задних рядах и возносил хвалу Господу за многие благодеяния?

Он говорил, а пальцы его тем временем скользили по клавишам.

– Мне всегда нравилось в церкви, – уклончиво отвечал Джейн. – И Бога все должны благодарить.

Джоселин тихо рассмеялся.

После полудня он брал кисти и краски и садился перед мольбертом. Он решил написать портрет Джейн, вернее, изобразить Джейн за вышиванием, изобразить такой, какой ее видел. Когда герцог сказал ей об этом, она как-то странно на него посмотрела, и он с усмешкой проговорил;

– Ты думаешь, я хочу нарисовать тебя обнаженной, лежащей на диване в соблазнительной позе? Если ты действительно так думаешь, то должен сообщить: я нашел бы гораздо более приятное занятие, если бы раздел тебя и уложил. Впрочем, этим мы займемся вечером. Да, решено. Сегодня будут зажженные свечи, ты распустишь волосы, и я покажу тебе, как позировала бы для меня сирена, которой ты могла бы стать, если бы захотела. А сейчас я попытаюсь изобразить тебя за вышиванием. Сейчас ты… – Джоселин прищурился, окинувj ее цепким взглядом художника, – спокойная, серьезная, сосредоточенная…

Пока она вышивала, а он сидел перед мольбертом, оба хранили молчание. Перед тем как сесть за работу, Джоселин снимал жилет и облачался в широкую блузу. Шли дни, и на блузе появлялось все больше ярких пятен.

Он не позволял Джейн смотреть на работу, и она, как-то раз не выдержав, сказала:

– Но я ведь показала тебе мое вышивание.

– Совершенно верно. Ты позволила посмотреть свою работу, а я говорю «нет».

Джейн поняла, что придется набраться терпения. Она вышивала, но исподволь наблюдала за ним. Если же начинала смотреть открыто или надолго бросала работу, он хмурился, давая понять, что недоволен. Временами трудно был поверить, что этот человек, ее возлюбленный, с которым она проводила ночи и с которым было так хорошо, когда-то казался ей надменным, бессердечным, безжалостным…

У него была душа музыканта и художника. Джейн ни разу не видела его рисунков и картин, но она видела его за работой и нисколько не сомневалась в том, что Джоселин – настоящий художник. За работой он преображался и становился совершенно другим человеком. Становился необыкновенно обаятельным.

Только теперь, когда он окончательно раскрылся, Джейн узнала настоящего герцога Трешема.

Джоселин наслаждался новизной своего чувства, хотя и не уставал напоминать себе, что эта новизна скоро наскучит ему, что все скоро кончится и он вернется к прежней жизни. Но ему почему-то становилось грустно при мысли о том, что Джейн станет для него всего лишь одной из многих, станет просто красивой женщиной, с которой он какое-то время делил ложе и к которой охладел. Ему делалось не по себе, потому что он почти не сомневался: когда-нибудь, вспомнив о Джейн, он не почувствует, как его сердце наполняется неописуемой радостью и нестерпимым жаром – словно в груди вдруг вспыхнуло солнце…

Физическое влечение к Джейн становилось все более властным, и он уже не мог довольствоваться тем, что у них было вначале. Джоселин начал учить ее – и сам учился – более изощренным удовольствиям. Если еще неделю назад он мог провести полчаса в постели с любовницей, а потом забыть о ней, то сейчас все изменилось. Сейчас ему хотелось большего. «Возможно, нам так хорошо в постели, потому что у нас есть много общего помимо постели», – думал Джоселин.