Зеркало для наблюдателей - Эдгар Пенгборн

— Я ни на что не стану обращать внимание, Уилл… Я знаю, как вы беспомощные мужчины, управляетесь с домом. Все валяетесь где попало…

— Но…

— Да все нормально, не берите в голову! — Она взяла в плен мою руку и положила ее себе на талию. — Просто надо кое о чем поговорить с вами, кое о чем, ужасно для меня важном…

Мириам Дэйн болтала без умолку, но ничего существенного так и не сказала. Когда мы очутились перед моей дверью, я сделал последнюю попытку сбить Мириам с курса:

— У меня там приятель остановился. Он болен и… ну, долго спит. А квартира маленькая. В самом деле, лучше бы мы с вами…

— Не беспокойтесь, Уилл. Я тоже не буду шуметь и только на минутку.

Передо мной была совсем не та женщина, с которой я познакомился у Макса. Каким-то образом она стала старше. На вечеринке у Макса я не заметил в ней стальной решимости. Теперь решимость была налицо, а в стали присутствовал лютый холод. Мириам бросилась болтать и улыбаться, потому что я перестал быть Санта Клаусам. Она посмотрела на меня так, словно собиралась с помощью гипноза заставить мой ключ выскочить из кармана. Ключ не послушался. Я уставился на нее в ответ, явно собираясь позабавиться игрой «Кто кого переглядит». Ее улыбка окончательно умерла. Крошечная туфелька с фальшивым бриллиантом на пряжке принялась постукивать по полу. А потом спокойно и четко, безо всякого притворства, Мириам сказала:

— Мне необходимо увидеть Эйба Брауна.

Значит, они все-таки следили за ними ночью. Следили, но пока ничего не предприняли. Пока еще. По-видимому, были слишком заняты. По-видимому, полиция после смерти Дэниела Уолкера не оставила им свободного времени. Говорят, нью-йоркская полиция за последние тринадцать или четырнадцать лет стала невероятно честной.

— Зачем, Мириам?

— Зачем! — Ее изящный плечи дернулись. — После всего! Мы же помолвлены. И вы это знаете. Я могла бы спросить, какое вам дело до всего этого…

— Он пришел ко мне. Так что это стало моим делом.

— Вот как! Но он совершеннолетний. И его дело — дело партии.

Это была уже открытая война. Я сказал:

— Я все еще хочу знать — зачем?

— Вы не член партии. Какое вы имеете право знать?

— Он тоже не член партии. — Я говорил достаточно громко, чтобы мой голос проник сквозь тонкую дверь.

— Не нужно кричать. — Она продемонстрировала белки своих глаз. — Это ничего не даст, мистер Майсел. Не будьте так упрямы.

— Ладно. Входите. Но не откажите в любезности дать мне возможность заглянуть в вашу сумочку.

— В мою… сумочку?

Вот тут я понял, что она чуть-чуть пользуется румянами: когда кровь отхлынула от ее щек, на них проявились маленькие нездоровые розочки. Ее правая рука рванулась к голубой сумке, но не успела даже открыть защелку: на ней уже лежала моя рука. Если бы Мириам закричала, я оказался бы в щекотливом положении. Но я был уверен, что она не станет кричать, и оказался прав. Она выпустила из руки сумку и отшатнулась, коснувшись пальцами своего великолепного рта.

Я еще раз оказался прав. Он лежал в сумочке. Двадцать второй калибр, похож на игрушку, но вполне серьезная штучка. Как бы там ни было, а я такие штучки ненавижу. Я проверил предохранитель, опустил оружие в карман, а сумочку вернул владелице.

— Я ношу его для защиты, — сказала она, и в голосе зазвучали теперь печальные нотки. — Приходится бывать везде… иногда в сомнительных местах. — В печали появилось чувство собственного достоинства. — У меня есть разрешение на его ношение. Могу вам показать. Оно здесь… где-то.

Пока она рылась в сумочке, слезы не удержались в глазах и докатились до уголков ее рта. По-видимому, они появились непреднамеренно. Потому, что она шмыгнула носом, ее маленький язычок метнулся к уголку рта, а руки все еще суетились внутри сумочки.

— Вы не должны быть такими чертовски придирчивым…

— Оставьте в покое разрешение, — сказал я. — Я верну вам артиллерию, когда вы уйдете. — Я пару раз стукнул кулаком по звонку и с шумом повернул в замке ключ. — Войдете? — И невежливо прошел впереди дамы.

Шэрон с ногами сидела в кресле у окна. Абрахам по крайней мере точно не слышал наших голосов за дверью. Он расположился на полу около нее, полный спокойствия и даже какой-то сонный, и, по-видимому, его ничто на свете не интересовало, кроме руки Шэрон, нежно перебирающей его волосы. Шэрон улыбнулась и пробормотала:

— Знала, что это вы, потому и не вставала. Мы заговорили друг друга до полусмерти, и…

Тут из-за моей спины возникла Мириам и сказала:

— Ох!

Я махнул рукой — этакий туманный человеческий жест, которым я хотел объяснить, что ее появление — не моя вина. Абрахам услышал восклицание Мириам и, открыв глаза, остолбенел. Когда же он все-таки поднялся, Шэрон взяла его за руку, и я заметил, что он ничего не имел против этого. Шэрон была полна решимости, но внешне невозмутима. Как невозмутим хороший артиллерист, готовящийся к решающей битве.

Мириам, вероятно, еще никогда не выглядела более привлекательной, чем сейчас. Она уже выиграла одну битву, битву с собственными слезами: они теперь стояли в глазах, но не скатывались по щекам. Голубые брюки с изысканной отделкой, белый меховой жакет, какая-то крохотная искорка на шляпке, великолепие белых волос — перед нами стояла кроткая, очаровательная, глубоко обиженная девушка.

— Полагаю, мисс Дэйн? — сказала безучастно Шэрон.

Мириам пыталась отделаться от нее одним пренебрежительным взглядом.

— Эйб, у меня нет никакого желания мешать чему бы то ни было, но тебя хочет видеть Билл Келлер. Я имею в виду — немедленно.

— Извини. — Абрахам говорил ровно, болезненно ощущая свои слова, но полностью спокойный в душе. (Я знал это.) — Мне не хочется видеть его.

— Как?!

— Извини, Мириам. Именно так.

Я бессильно прислонился к стене, старик, который может заняться своими делами. Все закончится, как сказал Абрахам. Предстоящие минуты вряд ли будут приятными, но в помощи мальчик явно не нуждался.

— Если увидишь Билла, можешь с таким же успехом передать это и ему. Я не вернусь туда, Мириам, и больше не стану встречаться ни с кем из них.

Не думаю, что Мириам была готова к чему-либо подобному. Она явилась, рассчитывая найти смущенного, легко поддающегося нажиму мальчика. Она уставилась на свои руки, покраснела, побледнела. Она изо всех сил стремилась скрыть предчувствие поражения и растущую панику, которая, я чувствовал, была мало связана с ее отношением к Абрахаму. После нескольких фальстартов она сказала ласково:

Эйб, на свете существует еще и такая вещь как верность.