Зеркало для наблюдателей - Эдгар Пенгборн

— А ты отправился ко мне. Они знают, что ты здесь?

— Сомневаюсь. Я просто вышел, никого не встретил.

Он все еще не мог справиться с выпивкой: зубы стучали о стакан.

— Ты порвал с ними, Абрахам?

Он выкрикнул:

— Боже! У меня были все возможности спросить себя, чем закончит политическая партия, которая платит человеку за то, чтобы он исследовал… обнаружил… Я понимал! Я должен был знать, но не обращал внимания. Просто кое-какие важные теоретические исследования, говорил Билл… да, именно что-то подобное сказал мне Билл, когда я поинтересовался…

— Успокойся, мальчик! Вероятно, так считал и сам Ходдинг, по крайней мере, когда все началось. Он привык быть хорошим ученым. Где-то, возможно, эмоциональный ущерб, зато со сверхразвитой способностью быть ребенком во всем, не относящимся к области его научных интересов…

— Но почему я… почему мне…

— Почему бы тебе не поспать?

Затем он заговорил о том, что и мне он доставляет одни лишь неприятности. Не стану воспроизводить эту часть разговора. Там была масса вопросов, на которые у меня не было ответов. «Развалившийся в кресле» Николас, разумеется, должен был знать, что за штуку раздобыл в лаборатории Уолкер. Макс, возможно, и не знал, пока не стало слишком поздно. Безусловно, Макс и Николас совместными усилиями могли бы справиться с Уолкером и отобрать у него пробирку. Я не стал задавать ни одного из подобных вопросов. Я принес снотворное и заставил мальчика проглотить его.

Итак, это выпущено, Дрозма… возможно. Я цепляюсь за хрупкую соломинку возможности. А вдруг Уолкер похитил не ту пробирку?.. Нет, потому что Ходдинг обнаружил потерю страшным трезвым утром и понял, что это означает.

Возможно, работа оказалась не настолько «успешной», как считает Ходдинг. Почему он так уверен, что у человеческого организма нет защиты?.. Возможно, ветер разнесет эту гадость, и факторы, которые не предусмотришь при лабораторных исследованиях, сделают вирус не столь живучим. Возможно, пробирка, не разбившись, упала в реку. Да-да, Дрозма, возможно, на Марсе есть «каналы»…

5

Восход солнца этим утром был величествен и насыщен красками. Я сидел в своей комнате и смотрел в окно. Вот мрак над Ист-Ривер начал плавиться, появился намек на золото. Шпили и крыши Бруклина засияли, словно паутина на траве после дождя. Я наблюдал, как пересекает буксир, скользит куда-то по делам в волшебстве умирающей ночи. За ним по воде протянулся легкий хвост дыма: с востока дул небольшой бриз. Хвост, расползаясь, превращался в дорожку, бело-золотую на конце и полную таинственности.

Абрахам ворчал, вздыхая. Даже не поворачивая головы, я понял, когда он, держа в руках ботинки, прокрался в комнату. По-прежнему не поворачивая головы, я сказал:

— Не уходи.

Он поставил ботинок на пол и прихромал ко мне в носках. Сквозь полумрак я разглядел, что лицо его спокойно — без гнева, а возможно, и без страха. Пустопорожнее спокойствие, истощенное и усталое. Как безнадежность.

— Боже, неужели вы еще не ложились?

— Мне никогда не требовалось много сна. Ты не должен уходить, Абрахам.

— Тем не менее я пойду.

— Ну и куда?

— Не знаю, не думал…

— Только не возвращайся к Келлеру и Николасу.

— Не вернусь… Просто не хочу причинять вам неприятности, какие причиняю всем, кто знает меня.

— В твоей фразе нет ничего, кроме вывернутого наизнанку тщеславия. Что-то ведь заставило тебя прийти сюда. Так зачем же уходить?

— Я должен был поговорить с кем-то, кто мог меня выслушать. Эгоистическая потребность. Поэтому я… поговорил. Но…

— Ты никогда не причинял неприятностей Келлеру или Николасу. Это они навлекли их на тебя. Ты бы мог понять это, если бы был честен с самим собой.

— Я не знаю… — Он опустился на колени перед подоконником и, положив подбородок на руки, пристально посмотрел на реку. — Хорошо, правда? И вовсе не требуется быть порядочным человеком. Достаточно иметь глаза, чтобы видеть это. Достаточно иметь уши, чтобы слышать гудки кораблей… И вряд ли все сохранится, если… Ну кто скажет, что бурундук не способен наслаждаться восходом солнца? Но тогда, возможно, не останется даже… — Он долго-долго молчал, потом спросил: — Вы никогда не думали о грядущем с подобной точки зрения, Уилл? Что если все эти дома, вот там, стали бы пустыми? Просто груды стали и камня… Как долго бы они простояли, если бы никто не заботился о них? И не было бы даже ни одной крысы, способной грызть деревянные конструкции. Как вы думаете, птицы могли бы использовать крыши? Чайки… Где чайки делают гнезда?

— На мертвых деревьях.

— Тогда крыши могли бы использоваться другими птицами. Вероятно, для них следовало создать небольшие горы, утесы… Мир птиц, насекомых и рептилий. Иволги, поденки, маленькие змеи. И некому притеснять их, некому убивать. Повсюду деревья и трава. Сначала просто несерьезные крохотные побеги между камнями мостовой, а потом, очень скоро… Знаете, я где-то читал, что уровень океана поднимается гораздо быстрее, чем в прошлом веке. Может быть вода и позаботиться обо всем? Море быстро бы улучшило мир, я уверен в этом. Милый старый Гудзон стал бы внутренним морем. И Долина Могавков. Новая Англия превратилась бы в большой остров, а штат Нью-Йорк — в горсть маленьких островов. И не было бы никого, кто бы мог потревожить змей.

— Эйб, эпидемия чумы в четырнадцатом веке свалила, по-видимому только около половины Европы, хотя это были времена, когда на каждом человеке жили блохи, весьма облегчающие bacillus pestic их работу. Грипп в тысяча девятьсот восемнадцатом году убил больше, чем первая мировая война, однако статистически это вряд ли очень отразилось на человеческой расе.

Он ткнулся лбом в ладони:

— Да они могли бы пойти на употребление водородных бомб, чтобы помочь вещам освободиться от людей. Этот вирус заменит бомбы, он и наступление океана.

— Эйб, я думаю, сейчас, перед концом света, самое время выпить кофе.

Он тяжело вздохнул и поднялся, с вялой улыбкой на губах, вероятно, собираясь с мыслями, а возможно, поддавшись моему требованию только потому, что его больше ничто уже особенно и не беспокоило.

— Хорошо. Давайте, сварю. Я не сбегу.

— Ты имеешь в виду, что уже никогда ни от чего не сбежишь?

Он оглянулся на меня от дверей, наклонился, взявшись за ботинки, и сказал:

— Я бы не рискнул предсказать даже то — я цитирую, — что у младенца будет заячья губа. — Он надел ботинки. — Вы какой любите кофе? Крепкий и черный?

— Достаточно крепкий, чтобы даже на биллиардном шаре выросли волосы.