Миры Роджера Желязны. Том 17 - Роджер Желязны

В центре стояла огромная высокая кровать с резными колоннами и дорогим балдахином. На низких столиках горели длинные свечи. А чуть поодаль ярко горели дрова в камине.

— Кто там? — спросил человек, полулежащий на подушках на огромной кровати.

Это был сам Лоренцо Медичи, сорокатрехлетний, но выглядевший на все семьдесят.

Изнурительная водянка высасывала из него последние силы. На сером заплывшем жиром обрюзгшем лице Лоренцо Медичи продолжали жить маленькие живые глазки, которые не желали видеть стоящую у изголовья смерть, смотрели повелительно, цепко и надменно, ибо принадлежали человеку, с колыбели причастному к абсолютной власти. На нем была длинная белая хлопковая сорочка, украшенная орнаментом из единорогов, и согревающий голову черный чепец из бобинного кружева, закрепленный тесемкой под двойным подбородком. На лице больного странным образом перемежались одутловатые области и места, где кожа туго обтягивала череп. Его губы — гордо поджатые, полнокровные в годы, когда один из Медичи восседал на папском престоле и семейство заправляло земными и небесными делами, — эти губы теперь увяли до узкой безвольной синей полоски, словно ссохнувшись от горечи, испитой за годы более чем двадцатилетнего правления. Артерия на шее Лоренцо билась так отчаянно, что Маку казалось — вот-вот разорвется. Немощный, в бабьем чепце, Медичи все равно производил грозное впечатление. Пальцы на его левой, почти парализованной руке чуть шевелились, подобно подбитому крылу птицы.

— Я доктор Фауст, — сказал Мак. — Что вас беспокоит?

— Я один из богатейших людей в этом мире, — произнес умирающий негромко. Но этот голос так привык басисто греметь, что и сейчас доля его энергии сохранилась — и частички пыли в свете ближних свечей запрыгали от содрогания воздуха.

Хорошенькое начало разговора! Но Мак уже немного набил руку в общении с сильными мира сего, стал тертым калачом и не дал себя смутить.

— А я, — сказал он, — один из самых дорогих лекарей в этом мире. Стало быть, это большая удача, что мы встретились.

— Как вы намерены лечить меня? — пророкотал Медичи так властно, что боль в его теле, заслышав такие повелительные интонации, на время испуганно притихла.

Мак знал, что вылечить больного проще простого — достаточно влить в горло Медичи содержимое пузырька, полученного от Мефистофеля. Но было бы глупо не поводить Лоренцо за нос: кто выложит состояние за одну склянку эликсира? Нет, снадобье следует оставить для финального акта излечения, а начать с эффектных и длительных процедур, которые, по мнению Галена и прочих медицинских светил, составляют основу излечения. И процедуры должны быть как можно более впечатляющими.

— Для начала нужна ванночка из золота, — изрек Мак. — Притом из золота самой чистой пробы.

Он сказал это неспроста — ему вдруг пришло в голову, что золотая ванночка пригодится ему самому в качестве трофея, если события повернутся совсем худо. Можно только диву даваться, какие бывают озарения в драматические моменты!

— Принести! — велел Лоренцо слугам.

Те забегали, засуетились. После небольшой заминки, пока искали ключ от сундука с золотой утварью, золотая ванночка была принесена вместе с алхимическими веществами, затребованными Маком.

Алхимические компоненты нашлись сразу — Лоренцо, меценат и поэт, был к тому же заядлым коллекционером и не чужд ученым опытам; у него имелась алхимическая лаборатория, оборудованная по последнему слову этой науки. Один перегонный куб чего стоил — произведение искусства из сверкающего стекла и начищенной до сияния бронзы! А печь творила такие чудеса, что Мак мог только гадать — отчего с таким оборудованием и во всеоружии знаний Лоренцо сам не сумел вылечить себя.

Мак расставил колбы и горелки и готовился начать магические действия, когда раздался стук в дверь и в комнату решительным шагом вошел Фра Джироламо Савонарола — самый знаменитый нищенствующий монах своей эпохи.

Монах-проповедник, о котором судачила вся Италия, был высок и бледен как призрак. Он впился в Лоренцо Медичи горящим взглядом и произнес:

— Мне сказали, что вы желали меня зачем-то видеть.

— Да, брат, — произнес Медичи. — Я знаю, наши взгляды во многом расходятся, но мы оба согласны в том, что Италия должна быть крепкой державой, лира — твердой валютой, а клирикам пора умерить их алчность. Я хотел бы исповедоваться вам и получить отпущение грехов.

— Сделаю это с превеликой охотой, — сказал Савонарола, доставая из-за пазухи свиток пергамента, — но лишь после того, как вы подпишете документ, по которому все ваше движимое и недвижимое имущество перейдет благотворительному фонду, организованному мной. Все ваши богатства будут розданы бедным.

Он проворно подскочил к постели, быстро наклонился и положил развернутый свиток перед слезящимися глазами Медичи. Это проворство было нехарактерно для тощего, изнуренного лихорадкой Савонаролы. Распрямляясь, он невольно охнул от боли. Бедняга страдал от множества болезней — в том числе и от гнилых зубов, и никакие молитвы не спасали его.

Медичи внимательно прочел документ, подозрительно щурясь на каждое слово.

— Брат, — наконец произнес он, — ты предлагаешь суровые условия сделки. Я готов щедро одарить церковь, но и о родственниках не могу не позаботиться.

— О них Господь позаботится, — сказал Савонарола.

— Боюсь, у Господа дел невпроворот, он может и забыть о моих родственниках, — твердо возразил Медичи.

— Полагаю, я готов начать лечение, — ввернул Мак, замечая, что новый пришелец оттесняет его на задний план.

— Подписывайте документ! — выкрикнул Савонарола. — Признайте себя великим грешником!

— Я решил, Джироламо. Я поговорю с Господом напрямую. А тебе ничего не скажу!

— Я монах, слуга Господень!..

— Ты полон суетного тщеславия и гордыни, — сказал Медичи. — Можешь идти к черту! Фауст! Начинай лечение!

Мак поспешно достал склянку со снадобьем и попробовал вынуть пробку. Но это оказалось делом сложным и долгим — пробку придерживала проволочка, такую не открыть без щипчиков. А какие щипчики в ту эпоху, когда не существовало стольких полезных вещей — в том числе и циркуля!

Тем временем Медичи и Савонарола громко пререкались, слуги робко жались по углам, снаружи доносился колокольный звон… Наконец пробка поддалась, Мак торжествующе хмыкнул и повернулся в сторону Медичи, который за секунду до этого как-то странно замолчал на середине фразы.

То, что Мак увидел, ошеломило его. Лоренцо Медичи лежал неподвижно, с отвисшей челюстью. Его глаза слепо смотрели в пустоту — казалось, они все еще слезятся, уже подернутые молочной пеленой смерти.