На скалах и долинах Дагестана. Герои и фанатики - Фёдор Фёдорович Тютчев

колоннах потери были тоже весьма значительны, особенно в той, которая была направлена по руслу Ашильты. Окруженная сплошными гладкими, высокими стенами, забрасываемая сверху камнями и пулями из Старого Ахульго, колонна эта должна была в конце концов остановиться и медленно отступить к своим главным силам.

Таким образом, штурм 16 июля не принес нам существенной пользы. Защитники Ахульго могли еще раз праздновать победу над гяурами, победу тем для них более радостную, что урон горцев в этот день едва-едва достигал ста пятидесяти человек, и то по исчислению лазутчиков, державшихся правила всегда преувеличивать, в угоду русскому самолюбию, цифру вражеских потерь.

Неудача штурма 16 июля и значительные потери сломили, наконец, упрямство генерала Граббе, и он решился на то, с чего следовало было начать, но что так претило его геройской душе, а именно: повести правильную, терпеливую блокаду Ахульго.

Это было тем необходимее, что Шамиль, не будучи совершенно отрезан от соседних аулов, продолжал получать оттуда помощь провиантом и людьми. Взамен больных и раненых, отправляемых из Ахульго, то и дело приходили новые толпы вооруженных горцев. Чиркенцы, гимринцы, салтавцы, со значками и пениями священных гимнов, спешили в Ахульго, как на пир. Ярый фанатик Сурхай-кади, такой же энергичный как Шамиль, и не менее его красноречивый, неутомимо разъезжал по соседним аулам, возбуждая своими пламенными речами сердца правоверных. В этом ему горячо содействовали муллы и праздношатающиеся дервиши, распространявшие в народе суеверные басни о чудесах, творившихся в Ахульго. Так, например, один старый мулла, почти потерявший разум от усиленного курения опиума, после отбития штурма 16 июля стал уверять всех, поддерживая свои рассказы самыми страшными клятвами, будто он своими глазами видел каких-то трех витязей, носившихся над русскими войсками и бросавших на них с неба огненные стрелы.

— Каждая брошенная ими стрела, — вдохновенно говорил мулла, — попадала в цель. Я видел, как эти огненные стрелы, пронизывая гяуров, мгновенно превращали их тела в кучи смрадного пепла. Они гибли под дождем этих стрел, как гибнет жатва под ударами града, и если бы не поспешили обратиться в постыдное бегство, то, разумеется, погибли бы все до единого!

Такие и подобные рассказы производили на суеверных и наивных дикарей-горцев неотразимое действие. Под их впечатлением у горцев мало-помалу сложилось представление об Ахульго как о земных вратах в небесный рай, и защита его являлась делом в высокой степени религиозным.

Генералу Граббе через лазутчиков было хорошо известно состояние духа и энтузиазм, охватившие все окрестное население. Еще недавно клявшиеся в верности гимрийцы, аргуанцы, койсубулинцы снова волновались и частью уходили в Ахульго на усиление его гарнизона, частью составляли самостоятельные шайки и с возрастающей дерзостью и наглостью начинали нападать на наши тыловые сообщения. При таких обстоятельствах стоило русским потерпеть еще одну неудачу, и весь Дагестан, большая и малая Чечня встали бы как один человек.

Сознавая это, генерал Граббе не мог рисковать новым штурмом, но в то же время и стоять под Ахульго неопределенно долгое время являлось не менее рискованным. Каждый лишний день все больше и больше убеждал горцев в непобедимости Шамиля и усиливал их энтузиазм и смелость.

Положение становилось трудным, и только железная энергия и твердая вера в беззаветную храбрость подчиненных ему войск помогли генералу Граббе с честью выполнить принятую им на себя задачу: сломить зверское упорство врага и нанести ему жестокое, непоправимое поражение, началом которому послужило занятие нами левого берега Койсу.

Преградив с этой стороны доступ к Ахульго, Граббе сразу поставил Шамиля в невозможно тяжелое условие. Не только прибытие новых подкреплений стало немыслимым, но и доставка провианта сделалась крайне затруднительной. Осажденные терпели голод. Доставка воды сопряжена была с большими потерями. Против единственного спуска к реке со стороны русских было заложено несколько секретов, встречавших губительными выстрелами всякого, дерзавшего показаться на этом спуске. Только ночью, соблюдая полную тишину, осмеливались осажденные спускаться к реке и наскоро наполнять водою объемистые бурдюки, но такая экскурсия редко сходила им с рук вполне благополучно. Достаточно было малейшего шороха, стука скатившегося камня, неосторожного всплеска воды, чтобы возбудить внимание чутких часовых, и не успевали горцы достигнуть и половины пути, как с ближайших секретов подымалась учащенная пальба и за обладание несколькими ведрами воды обильно лилась человеческая кровь.

Впрочем, с недостатком пищи и воды защитники Ахульго могли мириться, но что их приводило в отчаяние, это невозможность удалять, как это делалось раньше, из осажденного Ахульго больных и раненых. Число таковых увеличивалось день ото дня, что крайне изнуряло здоровых, вынужденных за ними ухаживать. Ко всему этому, наши снаряды бороздили землю по всем направлениям, разрушая сакли и принуждая жителей искать себе убежища под землей. Во всем Ахульго не было места, где бы можно было вполне безопасно укрыть детей и женщин; скученные в тесных подземельях, они умирали десятками от оспы и других заразных болезней.

Ночь. Тяжелый, кошмарный сон смежил глаза измученных защитников полуразрушенного Ахульго. Большинство из них притаились под землей, откуда, как из недр ада, глухо доносятся глухие стоны раненых, плач больных и голодных детей и визгливые причитания женщин. Разжиревшие от человеческого мяса собаки лениво дремали на обломках разрушенных сакль, прекрасно понимая всю бесполезность караула этих жалких куч мусора. Время от времени, как бы для того, чтобы не дать осажденным и среди ночи, в сновидениях, забыть о тяжелой действительности, с русских батарей раздается короткий, отрывистый грохот орудийного выстрела, после чего на фоне темно-синего неба высоко взвивается огненная точка. Напряженное ухо начинает улавливать неясный стонущий звон, переходящий в гул и свист, с каждым мгновением быстро усиливающийся и разражающийся, наконец, громким треском. Ядро, шипя и взвизгивая, ударяется о камни и яростно дробит их, как бы вымещая на них долго сдерживаемую ненависть.

В одной из подземных сакль, в комнате, устланной коврами, на сложенном в несколько раз мягком войлоке сидит Шамиль в глубокой задумчивости.

Против него, почтительно опустив глаза, поместился невысокого роста пожилой татарин, богато одетый, с лицом, одновременно напоминавшим и волка, и лисицу. Это был известный Биакай, чиркеевский житель, выдававший себя за друга русских, но втайне всей душой преданный Шамилю. Явившись к генералу Граббе, он предложил себя в качестве посредника, уверяя, что стоит ему, Биакаю, с глазу на глаз переговорить с Шамилем только всего один час, и он положит оружие.

— Ведь он не знает, в каком положении находятся теперь все соседние аулы, — с жаром говорит Биа-кай, — и все еще надеется на помощь, но я открою ему глаза. Я расскажу ему обо всем виденном мною. Я скажу: