Наша светлость - Карина Демина

— А чего ты сама хочешь?

Глава 16. Корабли и пушки

— Сэр, мы окружены!

— Отлично! Теперь мы можем атаковать в любом направлении!

Кайя говорил, стараясь блокировать эмоции. Получалось. Почти.

Дядя морщился.

Урфин сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла, точно опасаясь, что если выпустит их, то снова сделает какую-то глупость.

Главное, кратко вышло. И по существу.

— Хорошо, что ты молчал, — Урфин первым заговорил, отрывая пальцы от кресла. — Я бы действительно сделал какую-нибудь глупость…

…например, попытался убить.

Кайя и самому эта мысль приходила в голову. Да она, можно сказать, засела в этой голове занозой. Только как убить того, кто почти неуязвим?

И во много раз сильней.

Опытней.

— Не важно, что было тогда, — врать самому себе Кайя не любил, но дядя в кои-то веки не стал указывать на ложь, отвернулся только. Ему стыдно, хотя он и понимает, что ничего не смог бы сделать.

— Надо понять, что со мной происходит сейчас. И как быть дальше.

После беседы с Кормаком танк ожил. Кайя чувствовал железо, которое ворочается, пытаясь выбраться из земляной ямы. Искалеченные колеса елозят по мягкому грунту, лишь глубже зарывая неподъемную тушу.

— Для начала, дядя, то, о чем сказал Мюррей. Я мог этого не знать, но ты должен был бы. И возникает вопрос — почему ты меня не предупредил?

Магнус сутулится. Он выглядит почти также плохо, как тогда, много лет назад, когда Кайя его нашел. Но хотя бы без безумного блеска в глазах.

— Мне… следовало бы… догадаться.

Он вертит в руке вилку, постепенно сминая сталь в кольцо. И рукоять из камня крошится.

— Я не виню тебя. Или тебя, Урфин. Вы бы не смогли его остановить. А под руку попасть — вполне.

Выронив вилку, Магнус запускает пальцы в бороду. Он молчит долго, но губы шевелятся, точно дядя беседует с кем-то, не то жалуясь, не то выговаривая.

— Моя память… Кайя, я не знаю, что от нее осталось. Я думал, что пострадали только те воспоминания, которые… после…

Он не произнесет этого вслух, и Кайя понимает, почему.

— Там кровь и огонь. Огонь и кровь. Ничего хорошего. А раньше… не знаю. Не помню, но… после свадьбы мне пришлось уехать. Где-то на месяц. Было сложно, но не смертельно, хотя, конечно, я не настолько зависим. Отец рассказывал, что он тоже вынужден был отправиться на Саддуку и отсутствовал достаточно долго…

— То есть, Мюррей лгал?

— Скорее недоговаривал. Вряд ли бы он решился на откровенную ложь, даже при том, что ты наполовину… глухой. Извини.

Глупо извиняться за правду. Кайя прекрасно осознает собственную неполноценность. И в принципе согласен, что Эдвард мог ею воспользоваться.

— Тебя проверяли, племянничек.

И поскольку отпустили живым, то следовало считать, что проверку Кайя прошел. А ведь обрадовался, как щенок, вдруг радугу увидевший.

— Не переживай, — дядя взял нож и закрутил его спиралью. — Они боятся тебя, также как боялись моего братца. Но раз уж предложили помощь, то надо пользоваться.

— А если сделают хуже? — Урфин никому не верит. И Кайя в чем-то разделяет его сомнения.

Этот блок не мешал жить. Но не получится ли так, что вместо одного поставят другой?

— Оракул, — сказал Магнус. — Он выступит контролером. И гарантом.

— И продемонстрирует мое недоверие.

— Именно. У тебя нет причин им доверять. Переговори с Мюрреем на эту тему. Требование законно. И к слову о законности. Боюсь, твоя догадка верна. Особенно, если учесть…

Он не договорил, замер, задумавшись, растягивая стальную спираль в ленту.

— Совет никогда не имел такой власти, как сейчас. Я не мог понять, зачем мой братец его вообще создал. И ждал, когда тебе надоест играть в демократию, и ты разгонишь…

Кайя надоело почти сразу. Совет связывал по рукам и ногам. Болото, которое высасывало силы. Любая идея обрастала возражениями, словами, чужими страхами, недовольством. И этот снежный ком приходилось проталкивать, лавируя в узких переходах человеческих взаимоотношений.

Учиться врать.

И обещать намеками, не давая твердого слова.

Использовать чужих врагов. И сдерживать ярость, в очередной раз подсчитывая голоса.

Сдерживать их требования. Торговаться. Уступать в обмен на уступки.

Урфин знал это лучше, чем кто бы то ни было. Он и сказал то, о чем думали все:

— Кайя, они эту власть добровольно не отдадут. Ты не заставишь Совет принять закон, который ограничивал бы полномочия Совета.

Это Кайя понимает. И выходит, что единственный шанс — принять помощь Мюррея. Дядя прав: присутствие Оракула гарантирует, что вмешательство не будет избыточным. Значит, осталось дожить до весны… не так уж и долго, если подумать. Протянул же он как-то двенадцать лет. И пару месяцев продержится.

Если только…

— Нет, — Магнус умел ловить опасные мысли. — Сам даже не пробуй. Хуже нет, чем воевать с собой.

— Но теоретически?

— Теоретически… да, теоретически ты способен вырваться.

…Кайя ведь пробовал. Он уже конфликтовал с блоком, и тот пострадал в результате этого конфликта, но остался жив. Возможно, если усилить воздействие, то…

Воспоминания о смерти были свежи. А дядя продолжил:

— Вырвешься. Если разрушишь себя до основания. Рискнешь не только памятью, но и личностью. И шансом на возвращение. Фактически тебе придется убить себя. И воскреснуть, если сумеешь. Это нехороший план, мальчик мой. Забудь о нем.

Кайя постарается.

Он уже забыл. Почти. Железная громадина застыла, обессилев. Но Кайя все равно слышал ее четко, четче, чем раньше. Если закрыть глаза, то, пожалуй, он способен мысленно прикоснуться к холодной броне, ощутить ее неровность, трещины на краске, острые края ран и ржавчину на них.

Земля проникла под днище танка, сливаясь с железом, вытягиваясь в жгут нерва, который уходил вглубь… чего?

Разума? Или еще ниже? До глубинных слоев коры, до самых инстинктов?

Отец хорошо поработал. Тщательно.

Он действительно не верил, что Кайя справится сам. А Совету, выходит, верил?

Кормаку?

Насколько лорд-канцлер в курсе ситуации? Но насколько бы ни был, он опасен. И самое время рассказать об опасности. Дядя найдет способ решить проблему.

Радикально.

И данное решение оправдано, но… Кайя не в состоянии его озвучить. Он пытается, скорее ради того, чтобы понять, насколько беспомощен. Нет боли. Нет изменения физиологических ритмов. И, если дядя до сих пор увлечен разглядыванием тонкой полоски стали, то нет и внешних проявлений этого ментального паралича.