Хозяйка Четырех Стихий - Мария Гинзбург

– Ты гораздо красивее, чем я представлял по рассказам, – сказал Шенвэль.

Елена грустно улыбнулась и ответила:

– Это потому, что он видит меня только в полутьме.

Эльф хмыкнул.

– Скажите, – спросила ободренная княжна. – А в Фейре очень холодно?

Шенвэль пристально посмотрел на нее, и Елена смутилась.

– Смотря где, – сказал эльф мягко. – Фейре очень сильно вытянута вдоль шестнадцатого меридиана. На юге снег лежит только три месяца в году, а на севере все девять. На юге ночь и день, как здесь, а на берегу Залива Вздыбленного Льда полгода ночь, полгода день…

– Вот как, – сказал Елена задумчиво.

– Ответь и ты мне, – сказал Шенвэль. Княжна вся внутренне сжалась, но вопрос, который задал ей эльф, был вовсе не тем, который она ожидала услышать.

– Ты с Ульриком только потому, что он пострадал из-за тебя?

– Нет, – сказала Елена. Взглянув на эльфа, она поняла, что он ждет более подробного ответа. Княжна собралась с мыслями.

– Когда сюрки захватили Рабин шесть лет назад, во время последней войны, Ульрик спас мне жизнь. Я не успела уйти в Зал Страха вместе со всеми. Он подобрал меня на улице, вытащил просто из-под копыт коней сюрков. Мы с ним скрывались в Хельмутовом гроте, как пройти в убежище к остальным, Ульрик не знал. Я очень боялась – что он меня изнасилует, что… А Ульрик ни разу не ударил меня, даже голос на меня повысил. Он отдал мне почти всю еду, которая у него была. У меня тогда уже были кавалеры, но Ульрик… Я поняла, что он будет лучшим отцом для моего ребенка, – продолжала Елена, краснея, но все же закончила: – Ведь отца ребенок все равно будет любить, независимо оттого, есть у папы руки, или нет… И потом, Ульрик ведь не пьет.

– Понятно, – сказал Шенвэль.

Ульрик зашевелился, пробормотал что-то и открыл глаза.

– С добрым утром, – сказала Елена, улыбаясь. Княжна наклонилась и поцеловала его.

Взгляд эльфа прояснился. Лицо приобрело привычную угрюмость.

– Тебе нельзя дольше оставаться здесь, – сказал Ульрик, вставая. – Сейчас твой брат как нагрянет…

Они подошли к окну. Эльф поднял руку на уровень плеча. Елена прихватила с собой корзинку. Из-под плетеной крышки торчал краешек испачканной кровью материи, в которой Шенвэль без труда узнал рубаху Ульрика. Княжна с довольным видом повисла на руке эльфа, поджав ноги. Ульрик повернулся. Княжна прошла в проем окна. Эльф перегнулся через подоконник, как только что Елена. Шенвэль видел, как вздулись и опали бугры мышц под рубашкой Ульрика.

– Ну, давай, – хмуро сказал столяр, из чего Шенвэль заключил, что княжна благополучно спустилась на землю. – Поосторожнее там.

– Потрясающе, – сказал Шенвэль. – Мне это напомнило работу портового крана.

Ульрик усмехнулся.

– Ты еще не проголодался? – спросил он. – В госпитале отвратительно кормят, но на соседней улице есть неплохое кафе, где торгуют навынос. Ты скажи, я схожу.

Шенвэль отрицательно покачал головой. Ульрик вернулся на свой матрас и улегся на нем, заложив руку за голову.

– Скажи, сложно любить мандреченку? – спросил Шенвэль.

– Я ведь тебе рассказывал, – ответил Ульрик.

– Ты больше освещал технический аспект, так скажем, – возразил Шенвэль. – Ты знаешь, что раньше или позже тебя убьют, но все равно каждый вечер идешь в Хельмутов грот. Почему?

– Как бы тебе объяснить… – сказал Ульрик задумчиво. – Эльфок растят, как цветы в оранжерее, чтобы любоваться ими. А мандреченок воспитывают, чтобы с ними можно было жить.

– И умирать, – сказал Шенвэль задумчиво.

– Да. Их учат переносить вместе со своим мужчиной все трудности, поддерживать его… Единственное серьезное отличие, это, пожалуй, то, что мандречены вообще очень вспыльчивы, и их женщины не исключение. Они в гневе говорят такие вещи, что … Я долго не знал, как себя вести. Орать на нее тоже? Слушать и молчать? Я только недавно понял, в чем дело.

– И в чем же? – заинтересовался Шенвэль.

– Их мужчины очень измельчали последнее время, – пояснил Ульрик. – Мандречены перестали, а точнее, не успевают взрослеть. Мандреченки живут с капризными, вздорными подростками; опекают их, вытирают им сопли и при этом ухитряются создать у мужа иллюзию, что именно он глава семьи и все решает здесь. Но в глубине души, как и все женщины, мандреченки тоскуют по проявлениям мужественности. Так вот, когда мандреченка орет на своего мужа, она просто хочет, чтобы он заорал в ответ, стукнул кулаком по столу… Проявил себя мужчиной, наконец.

– Какая это жалкая мужественность, – заметил Шенвэль.

Столяр кивнул.

– Леночку я отучил требовать проявлений этой псевдомужественности, но с большим трудом. Ладно, хватит болтать, – сказал Ульрик. – Тебе, наверно, вредно сейчас так много разговаривать.

Некоторое время они молчали. Ульрик смотрел на солнечного зайчика на потолке.

– Мне понадобится выписка из архива о том, что Финголфин твой дед, – прервал тишину Шенвэль. – И свидетельство о браке. Но оно должно быть мандреченское, чтобы Иван – или кто-нибудь другой – не мог подать ноту о том, что ты похитил его сестру.

Ульрик сглотнул.

– Благодарю тебя, Верховный маг, – севшим голосом сказал он.

Внутренний двор госпиталя скрывала узорчатая тень от мощных лип. Желтел песок на площадке для малышей. Равномерному, не стихающему ни на минуту визгу аккомпанировал скрип качелей. Пациенты сидели на лавочках, разговаривали с пришедшими навестить родственниками или играли в шахматы с товарищами по палате. Некоторые прогуливались по аллеям, мелькая штампами на пижамах. В первое утро пребывания в госпитале Шенвэлю выдали такую же. Шенвэль очень любезно поблагодарил, но ни разу не одел. Больничная пижама и цветом, и покроем слишком напоминала униформу воспитуемого. Он поделился своим наблюдением с Ульриком. Столяр, хмыкнув, предположил, что и шьют их на одной фабрике. А сегодня утром Елена, краснея, попросила принять дар – от чистого сердца. Даром от чистого сердца оказались две шелковые рубахи с богатой вышивкой и немного поношенные, но вполне подошедшие Шенвэлю по размеру брюки. Благодаря этому у Шенвэля появилась возможность выбраться в сад, погреться на солнышке. Шенвэль выбрал себе место в дальнем конце двора, рядом с невесть как выросшей здесь рябиной. Сюда пациенты редко заходили – в пятнадцати саженях от рябины чернело низкое здание морга.

Эльф увидел Гёсу. Экен спускался по ступенькам. Гёса сразу заметил его, заулыбался и пошел к Шенвэлю.

– Привет, – сказал экен, приблизившись. – Как ты себя чувствуешь?

– Я? Я ощущаю боль и почти невыносимое облегчение, – произнес Шенвэль задумчиво. – Ты прав, Гёса, в любви помогает только любовь.