Подметный манифест - Далия Трускиновская

- На том свете отосплюсь, - буркнул Архаров.

Все же перед рассветом его сморило.

Наутро обнаружилась неприятность. Шварц, когда архаровцы не смогли поймать злодеев, стрелявших в обер-полицмейстера, строго скаал, что впредь по двору должны бегать хорошие злые кобели. Насчет кобелей Архаров сразу озаботился - и точно, те двое, которых привел откуда-то кучер Сенька, исправно лаяли на прохожих. Однако весна - время амурное, и они, видать, учуявши поблизости собачью свадьбу, оба как-то загадочно ушли. Сенька божился, что перескочили через забор. Ему было велено поискать новых, и Архаров, ворча, что в таком бестолковом хозяйстве он сам скоро начнет на людей лаять, уехал в полицейскую контору.

Два следующих дня были исполнены благородного безумия. Архаров, невзирая на праздник, призвал под ружье десятских. Они не понимали, как в Светлую неделю могут случиться какие-то неприятности, сильно возмущались, но, выслушав полуматерные объяснения архаровцев, отправлялись всюду - туда, где галдит подвыпивший народ, туда, где из рук в руки передаются подметные манифесты.

И точно - несколько штук их принесли Архарову, причем сразу видно было - четыре из них писаны одним и тем же почерком. Призвали старика Дементьева, и он сделал заключение: писарей, может, было двое или трое, но учил их кто-то один, или же они друг у дружки учились.

Что касается содержания, то как раз в этой области наблюдалось разнообразие. Один из манифестов был совсем старый, его еще зимой подбрасывали в людных местах, Он начинался так: «Всех моих верноподданных рабов желаю содержать в моей милости…», далее читать уж не требовалось. Хотя были в нем трогательные слова, которые, как утверждал Шварц, свидетельствовали о неподдельности сего документа: «А ныне ж я для вас всех один ис потерянных объявился и всю землю своими ногами исходил и для дарования вам милосердия от создателя создан». Другой манифест был несколько помоложе - в нем тоже самозванец и из потерянных объявился, и всю землю ногами исходил, но тут уж было вполне определенное требование: «Поверте и знайте идите ко мне встречу светлому лицу», и обещание пожаловать «пахатными землями и водами, и солю, и законами, и всем екипажем». Третий вид манифеста был составлен человеком, которому доводилось читать подлинные указы ее величества, - многие обороты звучали вполне грамотно, и кроме подписи маркиза Пугачева была зачем-то еще одна: «Ротной писарь Василей Протопопов».

Архаров призадумался.

Вроде бы всем уже было известно, что армия самозванца отступает перед регулярными частями, и любители манифестов могли бы уж попритихнуть. То, что на Светлую неделю народу было предложено такое множество самозванцевых указов, подтверждало архаровское мнение: победа еще не одержана и возможны крупные неприятности от этого бешеного казака.

Он распорядился - крикунов и подстрекателей свозить в полицейскую контору и на съезжий двор поблизости, рассаживать по подвалам, тут же ехать за новыми. Ибо второй такой возможности взять их пьяненькими и разговорчивыми уже в ближайшее время не будет. А в понедельник начать разбираться с этим праздничным урожаем. Для такой надобности обер-полицмейстер даже выдал обе кареты с зарешеченными окошками, в которых при необходимости перевозили преступников из острога в полицейскую контору и обратно. И, надо отдать архаровцам и десятникам должное - кареты все время были в разъездах.

Архаров сидел в кабинете, упиваясь неожиданной для себя мрачной радостью. Он знал, что вся Москва костерит его нещадно за такое вмешательство в праздник. И он тихо злорадствовал - то-то вы у меня попляшете, когда время покажет, кто был прав! Он был на посту, он единственный сейчас охранял Москву от самозванца и знал это. Конечно, он допускал, что победы над маркизом Пугачевым могут быть окончательными, что бунтовщики рассеются в башкирских степях, а их предводитель исчезнет бесследно в Сибири, но чутье возражало. Чутье было опытное и натасканное на удар в спину…

В воскресенье же примчался прямо на Пречистенку Степан Канзафаров и доложил: смутьян со звездой сидит в кабаке и произносит возмутительные речи.

Архаров не был страстным искателем приключений. Он уж скорее был готов удержать от этой пагубной страсти кого-то другого - того же Левушку, рвавшегося перевестись в армию, чтобы громить самозванца, но застрявшего в Москве и из-за раненой сестрицы, и из-за весенней распутицы. Но сейчас ему вдруг захотелось небольшого приключения - и он, отправив Степана по каким-то иным делам, преспокойно велел закладывать карету, поехал в полицейскую контору, забрался там в знаменитый чуланчик Шварца и вышел почти преображенный. Немец подобрал ему скромный кафтанишко и ловкой рукой изготовил из бывшего гвардейца купчишку со скромными доходами. Все в наряде соответствовало этому званию - и лубяная табакерочка, и простой полотняный платок в кармане, и серебряный перстень на пальце, и туфли доподлинно замоскворецкой работы. Также Шварц занялся несколько физиономией Архарова - все-таки обер-полицмейстер был на Москве личностью заметной и приметной…

До Пресни Архарова довез Сенька и высадил в сотне шагов от нужного места. Архаров приказал так: пусть тридцать раз читает внятно «Отче наш», коли за это время хозяин не вернется, пусть приезжает через час - забрать хозяина, потому что незачем карете тут всем прохожим глаза мозолить.

Местность была как раз такая, какая соответствовала его детским воспоминанием о Москве: деревянные дома и сплошь сады. Весна уже вступала в свои права - зацветали вишни, и на сады опускались полупрозрачные белесые облачка. Листья еще почти не проклюнулись и не распустились, а цветы жили, дышали, возможно, испускали аромат - Архаров близко к дощатым заборам не подходил и сладостного аромата не учуял, разве что потянуло сперва хлевом, потом свинарником…

Перейдя речку через старенький Горбатый мост, Архаров сверился мысленно с описанием, сделанным Степаном Канзафаровым, и повернул направо. Тут же и увидел тот самый трактир, где имел резиденцию опальный драматург.

Архаров вошел в трактир, чувствуя необычайный подъем всех чувств. Его веселил маскарад сам по себе, а также веселило, что ни один из посетителей не тычет в него пальцем, шипя товарищу: «Ишь, обер-полицмейстер пожаловал…» Вороной паричок, выданный Шварцем, правда, несколько был туг, и Архаров опасался, что начнет сползать. Однако он исправно прикрывал лоб и уши, а темная пудра, не слишком заметная в освещенном лишь полудюжиной сальных свечек трактире, делала широкое лицо как-то суше - в этом он, к своему удивлению, убедился перед зеркалом, когда невозмутимый Шварц снаряжал его на дело. И появилось в нем что-то нерусское - благодаря сочетанию цвета кожи, накладных волос и длинноватого носа, наверно.

Архаров огляделся - ага, присутствует… Кто бы еще притащился в трактир, как сидел дома, в полосатом шлафроке, украшенном анненской звездой? Много в Москве чудаков, но сие чудачество всех прочих почище… и в пантуфлях, поди, сверкая голыми пятками… благо погода уже позволяет подобные дурачества…

Он вразвалочку направился к тому дальнему углу, где задумчиво сидел, придерживая рукой оловянную стопку, и изучал закопченный потолок стихотворец и драматург Александр Петрович Сумароков.

- Коли я тебе, сударь, не помешаю, - начал было Архаров, но оказалось, что он собирается подсесть очень даже кстати.

- Садись, сударь, - сказал Сумароков. - Вели, чтоб налили. Мне подлецы в долг уж более одной не наливают. Врут, будто я спьяну долгов не помню. Ты знаешь ли, кто они сами таковы, сии пьяные рыла? Зрители пошлых мещанских драм! В благородных классических чувствах они более не нуждаются!

Обведя взглядом тех, кого возможно было разглядеть, Архаров безмолвно согласился с драматургом: тут было не до благородных классических чувств, сплошь такие рыла, по которым Кондратий Барыгин с Ваней Носатым плачут. А заодно и неприметно принюхался. Походило на то, что господин Сумароков всю светлую неделю праздновал, не отнимая руки от стопки.

- Мне нальют, - пообещал он драматургу. - Сейчас кликну… А ты ведь, сударь, человек знатный, я тебя узнал. Ты трагедии для лицедеев пишешь.

- Пишу… а что проку? Сей бешеной державе классические трагедии, написанные благородными стихами, нужны, как чирей на заднице… Покуда правят ею тираны вроде господина Салтыкова…

- Уж так ли не нужны?

- Правду тебе, сударь, говорю! Сему господинчику ночной горшок актерки Ивановой дороже славы отечественного театра! Не веришь? Актерка Иванова лежала пьяная и не соблаговолила приехать на генеральную репетицию трагедии моей! Таковой дуре только горох лущить! А не представлять благородных героинь! Он же за нее вступаться вздумал! А я не желал, чтобы сия дура была Ильменой - больно много ей чести! Я государыне жаловался… государыня изволила немилость мне объявить… и что же? Лишь тиранство свое явила! Жестокое тиранство, сударь, до такого и злейший враг бы не додумался - она копию своего мне письма болвану Салтыкову отправила… а он, как сплетница последнего разбору, по всей Москве разнес!…