Любовные утехи богемы - Вега Орион

Может быть, именно исчезновение этой девушки бросило его в лапы сатаны? Трудно сказать. Однако именно тогда несколько астрологов и беспутных священников вовлекли его в демонические ритуалы, целью которых был поиск сверхчувственного. Это путешествие по краю ночи закончилось для него на дамаскской дороге, где он повстречал Леона Блуа, который увлек его мистицизмом. Церковное пение, наконец, усмирило влечения и похоть его плоти: affectiones et concupiscentias cavnis sedat. «Добрый Бог освободил меня в целом три года назад после выхода [из монастыря траппистов] в Иньи от искушений плоти, которыми я был одержим. Теперь они очень слабы или совсем отсутствуют».

Умиротворенный, он, наконец, сможет сделать девицу из борделя «Соломенный башмачок» героиней своего романа «В дороге», в котором она была выведена под именем Флоранс: «Он презирал ее, даже ненавидел, но безумие ее обманов сводило его с ума; он покидал ее, когда он и она испытывали отвращение друг к другу, он клялся никогда не возвращаться туда и все же возвращался, поскольку знал, что после нее все женщины будут для него пресными. Он вспоминал женщин более изысканной разновидности, превосходивших Флоранс, женщин страстных и жаждущих всего, но по сравнению с ней, чья почва предназначалась для самого постыдного, они на вкус имели бедный букет и пресный аромат. Чем больше он думал об этом, тем больше он признавался себе, что ни одна из них не могла приготовить таких же восхитительных гнусностей и угостить такими же ужасными блюдами».

О тех же «блюдах» идет речь и в культовом для символистов романе «Наоборот»:

«…Одно чувство — к женщине — еще могло бы удержать его в этом ничтожном и назойливом мире, но даже и оно истерлось…Когда он водил дружбу со знатью, то посещал застолья, где пьяные красотки за десертом расстегивают блузки и падают головой на стол; бегал и за кулисы, занимался актерками и певичками — в этих вкупе с женской дурью давало о себе знать непомерное актерское тщеславие; содержал кокоток, уже известных, способствовал обогащению агентств, предлагавших за плату сомнительные утехи; наконец, однообразие роскоши и ласк ему приелось, опротивело, и он кинулся в трущобы, на дно, надеясь насытиться по контрасту, оживить чувства возбуждающей дерзостью нищеты.

Но чтобы он ни предпринимал, невыносимая скука одолевала его. Он впал в неистовство, отдался пагубным ласкам самых изощренных искусниц. Но тут не выдержало здоровье, сдали нервы…»

«Меня достаточно охотно обвиняют в том, что я восхваляю проституцию, — пишет Луи Арагон. — И не обходится без того, чтобы не подозревали, что где-то втайне я занимаюсь любовью. Что, разве не необходимо, чтобы я испытывал по отношению к этой страсти неудержимое влечение и огромное уважение и чтобы я про себя не считал ее единственной, так что никакое отвращение не могло оттолкнуть меня от самых простых и менее всего достойных алтарей? Не является ли отрицанием природы этой страсти то, что ее считают несовместимой с этим падением, с тем абсолютным отрицанием приключения, которое тем не менее остается моим собственным приключением, приключением человека, который бросается в воду, отказываясь от всякого маскарада, который обладает пикантным вкусом для того, кто его действительно любит? Разве ваши связи, ваши приключения, столь глупые, столь банальные, течение которых вы и не думаете прерывать даже тогда, когда в вашем беспокойстве не осталось и следа головокружения, разве эти несчастные средства с их добродетельными глупостями, стыдливостью и извечным характером есть что-то другое, чем то, что я нахожу в борделе, когда, проведя добрую половину дня на улице и ощущая все более возрастающее беспокойство, я наконец толкаю дверь моей свободы? Пусть счастливые люди первыми бросят в меня камень; им нет нужды в той атмосфере, где я ощущаю себя более молодым посреди потрясений, которые без конца выталкивали из моей жизни людей, с воспоминанием о старых привязанностях, которые все еще имеют власть над моим сердцем. Но благодаря чему человек, гордящийся привычкой к одному телу, может посчитать удовольствие, которое я нахожу здесь время от времени, когда, например, я в течение нескольких дней прибываю в безденежье, а после получения денег нечто вроде простонародного чувства бросает меня к девочкам, — благодаря чему он принимает это удовольствие за мастурбацию? Если что-то и является мастурбацией, так это семья».

Кто осмелится сказать, что он неправ?

Остережемся от суждений. Это очень сложная тема. Кто посмеет назначить границы для любовной дрожи, сферы для ласки и место для сладострастия? «Следует ли говорить об этом во славу или же во стыд человечеству? — спрашивает Барби д’Арвелли, который и сам был большим грешником. — В том, что называют желанием, возможно, с излишним презрением, есть бездны, настолько же глубокие, как и в любви».

Существовала мода на Восток. Она началась во Франции с египетской кампанией Бонапарта и усилила интерес к путешествиям на Средний Восток. Свобода нравов, которая там царила, сразу же околдовывала, а потому сначала Египет, а затем Магриб стали любимыми местами для путешествий, куда отправлялись как гетеросексуалы, так и гомосексуалисты.

У Луи Арагона тоже была своя Кучук-Ханем. Правда, только в воображении, и звали ее — «Демоническая Мария»:

«Внизу, в свете неумолимого солнца этой пыльной страны, где поэзия принадлежит источникам и соловьям, он обнаружил перед собой присутствие этой черкесской дочери, приобретенной на рынке в Ширазе, ее белую кожу и черные волосы; она не говорила ни на одном из известных языков, кроме языка слез, а Шарль научил ее лишь нескольким словам, необходимым для любви, чья грубая для этих молодых нежных губ откровенность контрастирует с внешностью, которая вонует… и он называл эту рабыню своих объятий и своего удовольствия тайным именем, которое сама она понять не могла: Демоническая Мария».

Сто лет спустя парижский любитель пеших прогулок по имени Арагон также шлялся в волнующих местах, в которых так много великих теней сталкивались со столичными шлюхами.

Маленькая книжечка, которая очаровывает, подобно написанным в миноре произведениям Моцарта, описывает его ностальгию бродяги, навеянную пассажем Оперы.

Что нашел он в магическом месте, к которому уже прикоснулась кирка рабочего, занимающегося сносом старых зданий? Прежде всего это воспоминания юности, когда в этих местах происходили собрания дадаистов, которых приютили в кафе «Серта» сюрреалисты, изгнанные с Монмартра и Монпарнаса. Было там еще кафе «Ле Пти Грийон», где он проводил целые дни и где однажды, мучимый скукой, в зеркале торговца курительными трубками он заметил отражение Дизели, светловолосой ренановской шлюхи. Она потрясающе пела песни, им она научилась у отца, рейнского капитана. Мгновение спустя появилась Нана вместе с солнечным лучиком; его она прогуливала, как прогуливают собаку, прежде чем исчезнуть с ним на улице Шоша в гуле Отеля де Вант. Рука с выставленным указательным пальцем, нарисованная на белой эмалевой вывеске, загаженной мухами, указывала каждому его судьбу.