Преднозначение - Николай Ярославцев

А парень лежит спокойнехонько. Только сердце в его груди стучит. Громко. Ясно. Тук… тук… тук…

Из неволи увел. Ярла, зверя лютого зарубил. Призраков не страшится. Сам им грозит. Лесий язык понимает. И с бэром, зверем свирепым, на равных. Вран, птица – вещая…

 Мысли бегут неспешно, лениво, туманя сознание и нагоняя сон. Трава пахучая дурманит.

Хорошо бы узнать, что в том колодце видела, который ей ворон показал. А как узнаешь? Будто занавесью занавесило тот сон.

Повозилась, сквозь сладкую дремоту, прилаживаясь к его плечу, бездумно закинула ему руку на грудь, затянутую тугой, поскрипывающей кожей. И улыбнулась.

-Хорошо то как!

А Радогор лежит, боясь пошевелиться.

Во сне люди себя не помнят, а наяву как в глаза глядеть? И как руку снять? А вдруг разбудишь?

Крепкие острые груди, коих под Неждановой рубахой прежде и не замечал подкольчужник проминают. Коленки в бок уперлись. А она спит, словно дитя малое.

Время бежит медленно, неохотно. Бэр морду в лаз опустил и скорбно повизгивает.

И невдомек Радогору, что давно уже не спит княжна. Лежит, сжавшись в тугой ком, и пошевелиться не смеет. И думает о том, сколько времени на плече у чужого парня пролежала, словно девка непотребная. И стыдно, и сладко ей от того, что лежалось ей так, как и на батюшкином плече не лежалось. А тело все истомилось, испеклось до черных уголечков. И груди налились сладкой тяжестью от его тела. Нет, не зря девки ее,  срамницы, без вина хмелели и губы грызли от срамных разговоров.

Встать бы поскорее, но как встанешь, когда стыд от тайных мыслей щеки огнем палит?

Радогор, устав ждать, когда она проснется, осторожно, чтобы не потревожить, высвободил руку из – под ее головы, и полез через расступающиеся корни к лазу. Ягодка, как дворовая собачонка, а не грозный лесной зверь, встретил его радостным визгом. Мокрый от кончика носа до короткого хвоста. Встряхнулся, окатив Радогора потоками брызг и полез мордой в руки за гостинцем.

-Рыбу ловил? – Догадался Радогор.

За его спиной княжна скользнула за дерево, прошелестев травой. Нужда времени не терпит.

-Где воду отыскал, покажешь?

Влада уже рядом. Поглаживает бэра по мокрой спине. Не заметно поглядывая в его сторону. А ну как прознал ее девичьи мысли? Сама слышала, когда на лавке, потом мужским пропахшей, в темной избе лежала, что умеет он мысли угадывать.

А хоть бы и угадал, так не сознается.

Лицо, как у девки пригожее. По щекам румянец разлился. И не угадаешь сразу, кому больше совестно. Ей ли, ему ли, Радогору. Руки большие. Сильные, а пальцы чуткие. Мягкие. Не как те, толстые, грязные и рыжим волосом обросли, что хватали, мяли и терзали ее тело.

Вспомнила и на глаза слезы навернулись. Не уберегла, не донесла девичье богатство до того, единственного. Кому она теперь, девка порченная, нужна? И думки у нее поэтому сейчас такие же порченные, срамные. Иначе откуда бы им взяться?

Радогор же, не скрываясь, волхв есть волхв, окинул ее пристальным взглядом и удовлетворенно кивнул головой. В бабьем теле хворь долго не держится. Это мужик только ветром холодным напахнет, квашней на лавке разлеживается с огневицей. И будет до тепла нежится и соплей давиться.  А бабе когда разлеживаться? И княжна так. Глазки хоть и со слезой, а поблескивают. И щеки порозовели, и губы припухли. Да и телом…

-Не желаешь ли, княжна Влада, только худо меня не пойми, неволю с себя сполоснуть? – Неловко спросил, отворачивая взгляд в сторону. – Ягодка уж и воду нашел. Он и проводит, и покараулит тебя. А я здесь подожду, чтобы не смущать. Сполоснешься и телу сразу легче станет, и душа повеселеет.

Не успел договорить, как княжна вспыхнула и разгорелась маковым цветом от стыда. Грязью покрылась, как коростой. И провоняла на той грязной лодии. И с этой вонью к парню лепилась всю ночь. Из глаз снова брызнули слезы. Сглотнула их и кулачком утерлась.

Но одной боязно.  И его, Радогора, просить совестно. За погляд, говорят, денег не просят, а и поглядит, так до дыр не изглядит. Но все же…

Радогор и без слов понял ее страхи.

-Я недалеко буду. И в другую сторону отвернусь.

Влада снова покраснела. Спохватилась да поздно. Угадал, услышал ее мысли. Не мог не услышать. Иначе почему бы по лицу красные пятна пошли? Вот же, подлая девка!

Бэр, выжидающе смотрел на них, и повизгивал от нетерпения. Для бэра вода – забава. Пол – дня плескаться может. Хлещет лапами по воде и гоняется за мелкой рыбешкой. И не брюха ради, а для души, для удовоьствия. Не  зря говорят, что бэр до самой смерти медвежонок.

-Вези, Ягодка, княжну.

И, не обращая внимания на ее протестующий жест, закинул на спину бэра.

-Я сама, я ногами… - Воспротивилась Влада, но опоздала.  Бэр мелкой трусцой уже торопился к ручью. А Радогор, краснея от смущения, шел рядом.

Ручей утонул в не широком овраге, и зарылся в густую траву. Учуяв воду, Ягодка заторопился, вовсе не заботясь о том, что на его спине кто – то сидит. И уж совсем не думая о том, усидит ли она. Не останавливаясь, влетел в воду, подняв тучи брызг и фырча от наслаждения.

Княжна скатилась со спины, как с горки и нашарила ногами берег. Зачерпнула воду в сапог. Скинула их, мотнув сначала одной ногой, а потом и другой. Сапоги с Неждановой ноги, не снялись, сами скатились. И попробовала носком ноги воду. Вода была холодной, почти ледяной. Но тело уже ныло от нетерпения. Оглянулась по сторонам и посмотрела на Ягодку. Старухи говаривали, падки бэры на сладкое. И до девок охочи, просто страсть.

Но бэру не до нее. Плещется и скачет по ручью, гоняя головастиков и визжит от счастья. За брызгами самого не разглядишь.

Скинула портки и большую, не по росту, рубаху. И снова оглянулась. Тело скоро притерпелось к холодной воде, хотя покраснело и покрылось пупырышками. А она все сидела и сидела в ручье, поливая себя водой из ладоней, смывая грязь с тела.

Скоро  от холода зубы застучали и пальцы на ногах стянуло. Оглянулась, посмотрела на бэра и поднялась на ноги. Наклонилась, зачерпнула воду  горстью, окатилась в последний раз и засмеялась.

И все – то он знает, этот юный волхв, с грозным именем. И правда, не грязь с тела, неволю с себя смывала.  А сам, поди стоит, затаившись в кустах, как все парни делают, и разглядывает ее своими серыми, холодными, как этот ручей, глазами.

А хоть бы и смотрел?

Не горбата, не кривонога. Спина прямая, шея высокая. А стан тонкий и бедра широкие.  И грудь томится, наливаясь неясной тяжестью под ее руками.

Но не будет смотреть на девичью красу.  Прям, как батюшкин меч. И совестлив. Не станет девку смущать бесстыдным взглядом.

Вздохнула и выскочила на берег. Натянула на мокрое тело мужское платье. От холода в дрожь бросает. Волнами по телу катятся. И зубы стучат.