Вспоминая Владимира Высоцкого - Анатолий Сафонов

«Он был жертвенной свечой, зажженной с двух концов — искусства и жизни». Так каково же наше воспоминание о нем? Будем ли мы соответствовать?

Вспоминаю свои ощущения от прошлых единичных показов нашей работы. Мне казалось тогда и думаю об этом сейчас, что наше действо той поры еще не переплавилось собственно в спектакль. Причин тому несколько. Одна из них в том, что каждый из нас был перегружен личными переживаниями и чаще пребывал на сцене в собственной эйфории, нежели тянул единую лямку замысла, что для театрального действия как командной игры однозначно.

Тогда повсеместная общая атмосфера скорби по недавней великой утрате покрывала огрехи актерского исполнения. Теперь, если мы хотим покорить зрителя волшебством театра, а не только сыграть на благородной идее памяти о нашем талантливейшем товарище, мы не должны увлечься собственными переживаниями, чтобы не захлебнуться в них, а сообщить своему отдельному организму устремления общей стаи, общего маху.

«Духовной жаждой томим». Томимы ли мы этой жаждою? И сделали ли мы что-нибудь для развития духовной жажды своего народа? Хочется думать, что Театр на Таганке спектаклем «Владимир Высоцкий» будет способствовать этому развитию. Будем надеяться.

В заключение скажу, что восстановление и новую редакцию спектакля осуществил главный режиссер театра Н. Губенко, он же является одним из центральных исполнителей в спектакле. Это, конечно, двойная сложность и двойная ответственность. Пожелаем ему удачи на этом пути, а с ним и всем нам — участникам спектакля «Владимир Высоцкий».

Николай Губенко

«ОН ДОКОПАЛСЯ ДО ГЛУБИН…»

Песни Высоцкого, стихи Высоцкого и — реплики из «Гамлета», обращенные к принцу, говорящие о принце. Реплики эти дают ощущение невероятного совпадения образов принца Датского и Владимира Высоцкого. Да это и был принц, истинный принц искусства, принц творчества, принц Таганки. Он много лет играл роль Гамлета… Теперь на сцене Гертруда и Клавдий, Офелия и Полоний, Горацио и могильщики — все здесь. А принца нет. Но с ним говорят, к нему обращаются, и он отвечает. Откуда?..

Алла Демидова — Гертруда (глядя «туда, откуда никто не возвращался»): «Ты обратил глаза зрачками в душу, а там повсюду пятна черноты, и их ничем не смыть… Что мне делать, Гамлет?»

А из пустоты — хриплый ГОЛОС ПРИНЦА: «Вам надо исповедаться! Покайтесь в содеянном и берегитесь впредь!»

Актриса — и мы — спрашивает сегодня.

Он — ответил много лет назад.

…Мгновенно по ходу действия актеры перестают быть шекспировскими персонажами. Становятся просто актерами Таганки, поют песню Высоцкого. А в следующий миг — они уже персонажи одной из его городских баллад — с грубоватым юмором мастерски разыгпывают жанровую сценку.

Тогда нами владело горе, острое чувство утраты Мы хотели попрощаться, выплакать боль и воздать должное ушедшему. Боль была общей, и зрители прощали нам несовершенство спектакля. Не до этого было. Да и можно ли назвать зрителем того, кто пришел на поминки? Теперь большинству кажется, что должное воздано. Книги, диски, Госпремия, фильмы, статьи… Но тот Высоцкий, о котором мы играем спектакль, гораздо крупнее, чем общепринятое представление о нем. Мучительно видеть тиражирование, дешевую распродажу оптом и в розницу. Да, выходят диски, книжки — это замечательно, он так этого хотел, но ведь повторяется один и тот же набор: военные песни (далеко не все), спортивные (далеко не все)… А у него есть удивительные по философской мудрости вещи. В спектакле мы пытаемся проникнуть в его поэзию. Он понял не только свое время, он докопался до глубин, до причин.

Владимир Высоцкий

МОЙ ГАМЛЕТ

Я только малость объясню в стихе,

на все я не имею полномочий…

Я был зачат, как нужно, во грехе —

в поту и в нервах первой брачной ночи.

Я знал, что, отрываясь от земли, —

чем выше мы, тем жестче и суровей;

я шел спокойно, прямо — в короли

и вел себя наследным принцем крови.

Я знал — все будет так, как я хочу,

я не бывал внакладе и в уроне,

мои друзья по школе и мечу

служили мне, как их отцы — короне.

Не думал я над тем, что говорю,

и с легкостью слова бросал на ветер.

Мне верили и так, как главарю,

все высокопоставленные дети.

Пугались нас ночные сторожа,

как оспою, болело время нами.

Я спал на кожах, мясо ел с ножа

и злую лошадь мучил стременами.

Я знал, мне будет сказано: «Царуй!» —

клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.

И я пьянел среди чеканных сбруй,

был терпелив к насилью слов и книжек.

Я улыбаться мог одним лишь ртом,

а тайный взгляд, когда он зол и горек,

умел скрывать, воспитанный шутом.

Шут мертв теперь: «Аминь!» Бедняга Йорик…

Но отказался я от дележа наград,

добычи, славы, привилегий:

вдруг стало жаль мне мертвого пажа,

я объезжал зеленые побеги…

Я позабыл охотничий азарт,

возненавидел и борзых и гончих.

Я от подранка гнал коня назад

и плетью бил загонщиков и ловчих.

Я видел — наши игры с каждым днем

все больше походили на бесчинства.

В проточных водах, по ночам, тайком

я отмывался от дневного свинства.

Я прозевал, глупея с каждым днем,

я прозевал домашние интриги.

Не нравился мне век, и люди в нем

не нравились И я зарылся в книги.

Мой мозг, до знаний жадный, как паук,

все постигал: недвижность и движенье, —

но толка нет от мыслей и наук,

когда повсюду — им опроверженье.

С друзьями детства перетерлась нить.

Нить Ариадны оказалась схемой.

Я бился над словами — «быть, не быть»,

как над неразрешимою дилеммой.

Но вечно, вечно плещет море бед.

В него мы стрелы мечем — в сито просо,

отсеивая призрачный ответ

от вычурного этого вопроса.

Зов предков слыша сквозь затихший гул,

пошел на зов, — сомненья крались с тылу,

груз тяжких дум наверх меня тянул,

а крылья плоти вниз влекли, в могилу.

В непрочный сплав меня спаяли дни —

едва застыв, он начал расползаться.

Я пролил кровь, как все. И, как они,

я не сумел от мести отказаться.

А мой подъем пред смертью — есть провал.

Офелия! Я тленья не приемлю.

Но я себя убийством уравнял с тем, с кем

Я лег в одну и ту же землю.

Я Гамлет, я насилье презирал.

Я наплевал на Датскую корону,

но в их глазах — за трон я глотку рвал