Судьбы и фурии - Грофф Лорен

Больше всего младенцу нравилось забираться в кроватку Аурелии, сосать палец и путать ее волосы. При этом сопли у него в носу булькали так, что можно было подумать, будто он мурлычет. Среди ночи она медленно подталкивала его к краю и, когда он засыпал, сталкивала вниз, он падал на пол, просыпался и визжал. Она открывала глаза как раз в тот момент, когда мать вбегала в комнату, подхватывала малыша своими опухшими руками и, шепча что-то успокаивающее, уносила в кроватку.

КОГДА ДЕВОЧКЕ БЫЛО ЧЕТЫРЕ, а ее младшему брату – год, их семья отправилась к бабушке на ужин.

Этот дом веками принадлежал предкам бабушки и перешел к ней, после того как она вышла замуж за соседского парня. Поля, до сих пор не разделенные, целиком принадлежали ей. Дом был лучше, чем тот, в котором жила семья девочки, комнаты были больше, а к главному зданию примыкала маслобойка. В молоке можно было уловить вкус навоза, разбросанного с утра. Ее бабушка была очень похожа на сына – крепко сбитая, сильная и куда более высокая, чем многие мужчины. Уголки ее рта опустились, образовав буковку «л». Колени у нее были точно высеченные из гранита, и она очень любила громко смеяться после каждой рассказанной шутки, подчеркивая тем самым свое чувство юмора.

Малыша уложили спать в кровати бабушки, а вся семья отправилась на пикник под дубом. Аурелия сидела на горшке на первом этаже и слушала, как ее брат наверху носится по комнате и кукарекает.

Натянув штанишки, она медленно поднялась наверх, на ходу собирая пальцами пушистую серую пыль, скопившуюся на лестнице между перилами.

Она остановилась в потоке медового света, вслушиваясь в то, как он поет за дверью и лупит ногами по изголовью кровати. Представила, как он делает это, и улыбнулась. Открыла дверь. Он тут же спрыгнул с кровати, подковылял к ней и попытался схватить, но она отстранилась, оттолкнув его липкие руки.

Посасывая палец, девочка проследила за тем, как он опасно качнулся вперед. Все еще улыбаясь и балансируя на краю, брат вскинул растопыренную, как ромашка, ручонку.

А затем упал.

КОГДА РОДИТЕЛИ АУРЕЛИИ вернулись из больницы, лица у них обоих были серые. Малыш сломал шею. Врачи ничего не могли с этим поделать.

Мама хотела забрать Аурелию домой. Было поздно, и лицо девочки опухло от рыданий, но отец твердо сказал «нет». Он не мог даже смотреть на нее, хотя она цеплялась за его колени и дергала за джинсы, пропитавшиеся потом и каменной пылью.

После того как малыш упал, кто-то стащил Аурелию вниз с лестницы, так больно сжимая при этом ее руку, что на коже вспухли синяки. Она показывала их родителям, но те не хотели смотреть.

Между ними зависло нечто невидимое и невыносимо тяжелое. В них не осталось сил вынести еще хоть что-то, и уж тем более – собственную дочь.

– Оставим ее здесь на одну ночь, – сказала мать.

Ее печальное лицо с яблочно-румяными щеками и великолепными бровями приблизилось, она поцеловала девочку, а затем отстранилось. Ее отец трижды хлопнул дверью хэтчбека. Они уехали. Бибиче проследила из заднего окна.

Задние фары их машины мигнули в темноте и исчезли.

Утром Аурелия проснулась в доме дедушки и бабушки. Бабушка внизу делала блинчики. Девочка аккуратно умылась. Она ждала все утро, но родители все не возвращались и не возвращались…

Тот поцелуй в лоб стал ее последним воспоминанием о матери и ее запахе [Аромат Arpège от Lanvin, смесь мускуса и селедки.] Шершавая поверхность отцовских джинсов, за которые она схватилась, когда он уходил, стала последним воспоминанием о прикосновении к нему.

Примерно после пятого вопроса дедушке и бабушке о том, где ее родители, ей перестали отвечать.

После ночи у двери в ожидании, когда вернутся родители, в маленькой Аурелии родилась большая злоба. Чтобы дать ей выход, она билась и кричала, разбила зеркало в ванной, расколотила все стаканы в кухне, один за другим, ударила кошку, выбежала в ночной сад и вырвала бабушкины помидоры с корнем.

Бабушка часами пыталась успокоить ее и приласкать, но в конце концов ее терпение лопнуло, и она вынуждена была привязать Аурелию к кровати веревками для занавесок – древними, на замочках.

Закончилось это тремя кровавыми царапинами на бабушкиной щеке.

– Quelleconne. Diablesse[30]. – прошипела бабушка.

Трудно сказать, как долго это длилось.

Для четырехлетнего ребенка время – это водоворот, в который затягивает месяцы, а возможно, и годы. Темнота, поселившаяся в девочке, закручивалась спиралью, укреплялась. Лица родителей смазывались в ее воспоминаниях. Теперь она не могла точно вспомнить, были ли у ее отца усы, а ее мать – блондинка или брюнетка?

Она начала забывать запах фермерского дома, где родилась, шуршание гравия под подошвами ее туфелек, вечный полумрак на кухне, даже когда горит свет. Волк, притаившийся в ее груди, свернулся калачиком и уснул…

НА ПОХОРОНЫ ЛОТТО ПРИЕХАЛИ ТЫСЯЧИ.

Матильда знала, что его любили даже незнакомцы, но вот его эксцентричность им не нравилась. И теперь люди, которых она никогда раньше не видела, заняли весь тротуар, стеная и причитая. О великий человек! Драматург высшей пробы!

Матильда ехала в сверкающем черном лимузине, венчающем череду других, точно таких же, словно вожак в стае дроздов. Ее муж умел вдохновлять людей, и это вдохновение превращало его в их собственного Ланселота Саттервайта. Частица его жила в каждом из них, и все эти частицы отныне и навсегда принадлежали им, а не Матильде.

Весь этот поток соплей и слез вызывал у нее раздражение и брезгливость. Чье-то кофейное дыхание постоянно омывало ее лицо. Повсюду слышалась яростная смесь чужих духов. Матильда ненавидела духи. Их изобрели для тех, кто не следит за собой или не любит свое тело. Чистые люди никогда не стремятся пахнуть цветами.

Похороны закончились, и за город Матильда ехала уже в одиночестве. Возможно, планировался еще какой-то прием, но Матильда точно не знала. Или не хотела знать. Она бы все равно не пошла. Хватит с нее людей.

Дом раскалился. Бассейн ослепительно сверкал на солнце. Черные тряпки Матильды валялись на кухонном полу. Песик сжался на своей подушке, стараясь быть незаметной, и затравленно сверкал глазами из своего угла.

[Пока Лотто лежал на столе, Бог все лизала и лизала его голые посиневшие ступни, как будто ее язык мог вдохнуть в него жизнь. Глупое животное.]

А затем Матильда почувствовала странный отрыв от тела и словно со стороны увидела собственную наготу.

Свет скользил по комнате и гас, а следом за ним кралась ночь.

В этот момент безучастного самосозерцания в заднем окне ее дома появились лица друзей. Они испугались, увидев ее голое тело на кухонном столе. Зазвучали их голоса, приглушенные стеклом: «Впусти нас, Матильда. Впусти нас!»

Вид ее голого тела не отпускал их, но в конце концов они разошлись.

Позже, лежа голой уже в постели, Матильда бездумно нажимала «копировать» и «вставить», рассылая всем один и тот же е-мейл: «Спасибо», «Спасибо», «Спасибо». Потом она обнаружила у себя в руке чашку горячего чая и поблагодарила Обнаженную Матильду за предусмотрительность. А потом поняла, что перебралась в залитый лунным светом бассейн и начала беспокоиться о душевном здоровье Обнаженной Матильды.

Эта Матильда отказывалась открывать дверь, несмотря на звонок. Просыпалась на другом конце кровати, пытаясь разыскать тепло, которое навсегда ее покинуло, оставляла мусор на крыльце, не следила за цветами, наблюдала, как ее песик мочится прямо посреди кухни. Матильда кормила бедное животное яичницей и остатками чили, который сделал Лотто, и наблюдала, как Бог вылизывает раздраженный острыми приправами зад, пока тот не покраснеет.

Обнаженная Матильда запирала двери и игнорировала стук и крики любимых друзей: «Матильда, сколько можно! Впусти нас! Мы никуда не уйдем и разобьем лагерь у тебя в саду!»

Последние слова принадлежали тетушке ее мужа, Салли, и она в самом деле поставила во дворе палатку, пока Обнаженная Матильда наконец не открыла. Тетушка Салли потеряла две самые большие привязанности в своей жизни, и обе покинули ее за несколько коротких месяцев, но, в отличие от Матильды, она упивалась своим горем: носила шелковые тайские наряды, мерцающие, точно драгоценные камни, и красила волосы в иссиня-черный цвет.